December 12th, 2016

Саёшка
  • saeshka

Самый насыщенный день, который я помню (7)

Отпуск не люблю за то, что в нем приходится усиленно отдыхать. Настолько усиленно, что потом отдыхаешь от отпуска. В режиме такой нормальной рутины, когда задачи появляются сами собой, а их решение требует присутствия в разных местах. Там и возникают всякие мимоходные радости, обходные пути и случайности.
В отпуске же всё не так. Дни проходят среди непривычных вещей и чуждых распорядков, даже если речь о родительском доме. Особенно если речь о родительском доме. Мама, для которой не существует дверей, может оказаться рано утром возле кровати, где мы спим с женой, выдвигая ящик в поисках чего-нибудь важного, или заснуть под телевизор, работающий на полную громкость.
Утром мы идем с ней на рынок. В этом есть конкретная необходимость — помочь принести сумки, но ее затмевает ностальгия. Так мы с ней носили сумки и раньше. Только сейчас можно доехать на такси. Можно было всегда, и даже вполне вероятно, это не было дороже, чем сейчас, но у мамы не было принято пользоваться такси, и когда она была центром мира, никто вокруг и не пользовался. Выбирает продукты она, практически не советуясь с нами. То есть она советуется, конечно, говоря о том, что купит и приготовит, но фактически — просто ставит в известность. И явно сдерживает раздражение по поводу того, что Ян завтракает чем привык и не завтракает чем не привык. Лучше не мешать ей заботиться так, как она это умеет. Еще успеешь отдохнуть.
Но до рынка я иду к зубному врачу. Сначала еду туда, в курортную зону (зубоврачебный кабинет располагается в одном из санаториев), потом спускаюсь по Интернациональной вниз, и уже возле рынка мы встречаемся с мамой, приехавшей туда на маршрутке. Город видится мне одновременно разроссшимся и измельчавшим. На месте любимого и единственного книжного теперь неплохое кафе. Старые дома практически все снесены, и только несколько хибарок примыкают к главной площади. Их владельцы еще сопротивляются новым неуютным квартирам и не соглашаются на выселение. В частности, там живет мать моего единокровного брата и рядом с ней родители моих друзей. Они не соглашаются выезжать. А Володя, нынешний муж моей мамы, согласился отдать постройку, в которой прожил всю жизнь. О чем теперь жалеет — и в полученной квартире не живет.
Только в парках, где нарзанные источники, вроде нет никаких диссонансов — время там никуда не торопится и потому не буксует.
На рынке я пытаюсь фотографировать россыпь сухофруктов, такие они красивые и так отличаются от дробной расфасовки больших городов. Нынешние снимки в инстаграме сродни натюрмортам, которым нас учили в художке. За той только разницей, что натюрморт — это было долго, и как-то не вязалось с наставлениями Сансаныча, который говорил, что, например, одна и даже река все время разного цвета, наблюдайте и делайте наброски. Одна и та же тыква тоже всегда была по-разному освещена.
Мы возвращаемся домой, решив не брать такси. До моста на маршрутке — а там всего ничего. И последний рывок по бездорожью в гору до самых ворот дает ощущение осмысленности и героического труда, когда все это заканчивается. Разве ж такое почувствуешь, приехав на такси. Ю и Ян уже проснулись, Ян скучает, надо куда-нибудь идти. И мы идем пить нарзан, хотя не так уж это развлекает Яна. Он хотел бы поиграть, например, в бадминтон, но никто из нас не умеет толком. И выдыхаемся быстро. Да и он не умеет. Но ракетки зачем-то взяли.
Мы идем по парку, обещая Яну поехать в Кисловодск взамен сиюминутной скуки. Он носится по парковым взгорьям то вверх, то вниз, и я думаю, что в Кисловодске будет примерно то же самое. Мы, правда, обещаем ему пончики и карусели, но блин. Нам всем куда привольнее дома, а не в гостях. Там даже скука — и то своя. Мы заходим обедать в кафе на месте книжного, там куриный суп и что-то еще простое, что положено в обед. Вечером мама спросит, почему мы не пришли обедать домой. Но нужен только суп — и прямо сейчас.
Потом мы идем на вокзал и ждем кисловодскую электричку. И звоним маме, чтобы они с Володей подсели к нам на Белом Угле. И дальше едем вместе. И этот двадцатиминутный путь, который в Москве промчишься считай с закрытыми глазами, мы едем вдоль реки среди холмов, и ветер врывается в окна, и думаешь, какие простые в сущности вещи делают человека счастливым. В раннем детстве испытываешь их, но не знаешь, что это счастье, потом не испытываешь счастья, потому что всё это само собой разумеется, а когда счастья становится совсем мало, начинаешь выжимать его из всяких мелочей. Тут-то детский опыт и пригождается.
И уже после пончиков, уже возле каруселей я разворачиваюсь и говорю всем: пожалуйста, пожалуйста, дайте мне полчаса, сорок минут, я вернусь, у меня есть дело, тут недалеко. Потому что понимаю: либо сейчас, либо уже неизвестно когда. Нам уже уезжать, а я так и не нашел Надежду Александровну. Я знаю только имя и номер школы. И знаю, что школа должна быть рядом с Катиным домом. Больше ничего. И сейчас майские праздники, и школа будет закрыта, и я ничего не найду. Но и возможности попытаться больше не будет.
И я бегу. А Кисловодск стоит на горах, и улица, по которой я поднимаюсь, ну не отвесная, конечно, но очень крутая. И я ищу Катькин дом, но не могу его точно опознать. Тот или этот. Из какого-то окна выносили гроб. Задыхаясь, спрашиваю, где четырнадцатая школа. Надежда Александровна мне нужна, во-первых, расспросить ее о Катьке, любимой ученице, и поместить это интервью в книжку, а во-вторых — отдать ей флешку с Катькиными песнями. Надежду Александровну я видел всего однажды — двенадцать лет назад, на похоронах. Она сказала над гробом что-то хорошее и неповерхностное.
Школа, что вполне логично, закрыта. По площадке гуляет девушка с коляской, и Надежду Александровну, учительницу русского и литературы с сорокалетним стажем, она знает, конечно, но больше ничего сказать не может. Тогда я пытаюсь спрашивать у примыкающих к школе домов, где живет учительница. Кого удается окликнуть через заборчики, никто не знает. Но одна женщина соглашается отвести меня к той, кто вроде бы знает. И ведет через дворы к дому с барельефами, столетний кисловодский фонд, и на первом этаже за занавеской пожилая женщина, которая говорит, что Надежда Александровна придет во вторник. Я спрашиваю, нет ли у нее номера. Та говорит, что есть, и тщетно пытается при мне дозвониться, а я смотрю на крученый телефонный провод. Тогда я прошу передать учительнице флешку и пишу краткое сопроводительное письмо на тетрадном листочке. Круглый стол покрыт кружевной скатертью, и я думаю, что в нашем регионе, несмотря на опыт с терактами, довольно-таки доверчиво относятся друг другу. Какой-то парень, какая-то учительница, какая-то погибшая девочка.
Эти сорок минут — или сколько я потратил на розыски — я бы собой, абсолютно собой, потому что делал то, что действительно считал важным. Может, это и не был с а м ы й насыщенный день в моей жизни, но структура насыщенного дня примерно такова: он может быть насыщен только делом, которое ты выполняешь исключительно потому, что сейчас для тебя ничего важнее нет и быть не может.
Вечером мне удается дозвониться до Надежды Александровны, когда я иду домой по мосту — тому самому, через который мы шли, отказавшись от такси. И когда мы договариваемся об интервью, окончательно наступает чувство завершенности. Интервью получается несладкое, Надежда Александровна вовсе не пытается играть в добренькую, говоря о родителях Кати, также ее бывших учениках, а флешку обещает забрать во вторник, долго благодаря меня за это.