Serg Scout (sergscout) wrote in spacetime,
Serg Scout
sergscout
spacetime

Categories:

Как меня приняли за другого человека (48)

Большую часть жизни меня принимают совсем за другого человека. Нет, наяву меня перепутали всего единожды, и это стало началом прекрасной дружбы, но вот в метафорическом плане люди чаще всего видят во мне совсем не того, с кем я сам знаком. Может быть, потому, что наедине с самим собой меня и нет?

К счастью, чаще всего меня достаточно удачно принимают за другого, точнее говоря — принимают за достаточно удачного другого. Я имею в виду, что принимающая сторона думает обо мне лучше (ну или хуже), чем я есть, наделяя воображаемого меня особенно подходящими к ситуации качествами, о наличии коих у себя я и не подозревал. Но сила чужого убеждения бывает так велика...

Потому казаться другим для меня — норма жизни, и все мои истории так или иначе об этом. И, получив от Романа тему, я сначала почувствовал себя Крёзом, и лишь потом задумался, как распорядиться свалившимся богатством: историю-то можно рассказать только одну... Ночь напролет я перебирал в голове те или иные случаи из жизни, пока вдруг не почувствовал: вот она. Совершенно правдивая история из моей жизни, идеально подходящая к Рождеству. Ну знаете, все эти девочки со спичками...

Для простоты я решил пометить в скобочках порядковыми числительными все те моменты, когда, как мне кажется, меня принимали за кого-то другого, примерно так — (ноль).

Ну что ж... Палиндромный 2002 год, весна, еще живы все друзья, мне 27 лет (раз), я счастлив, я Самый Главный по Apple в «Компьютерре» (два), я живого Джобса видел, и мир сиял (не от Джобса, нет — сам по себе). И, как Самого Главного по Яблокам, меня позвали слетать на Камчатку на вручение образовательных грантов от Apple. Из Москвы мы втроем — два топа Apple IMC и я — летели первым классом «Аэрофлота». Я не хвастаюсь, нет, просто именно это обстоятельство и определило весь дальнейший ход истории.

Лететь первым классом на Камчатку, особенно если на борту еще и можно курить — очень хорошо, факт. При подлете к Петропавловску-Камчатскому облака висят на двух уровнях. Когда пролетаешь между ними, полное ощущение, что попал в какой-то фэнтезийный мир — башни, дворцы, драконы, все из облаков и пронизано косыми лучами рыжего солнца.

И встречали нас на Камчатке, как Гэндальфа в Шире. События я до сих пор помню отрывочно, яркими вспышками — вот мы едем на берег океана, форсируя разлившиеся на майское половодье речушки; волны стучат в боковые окна «Круизера». Вот черный песок и выброшенный на берег траулер; закатав штаны по колено, я залезаю в океан. Вот рыбалка и уха из свежепойманного лосося; курю на ветке над ручьем, ветка обламывается, лечу в ледяную воду. Вот 1 июня: едем на сопки, фотографируемся у срезанного грейдером снежного обрыва в два человеческих роста, играем в снежки; на вершине сопки — колонки, сцена, местная радиостанция что-то празднует, на пенках на снегу лежат и загорают люди в купальных костюмах... Вспышка — Вилючинск, вспышка — Елизово, вспышка — пора лететь.

Но в рукаве у меня был припрятан козырь. Звали козыря Тараканыч, и был он давним папиным другом и по совместительству главврачом Петропавловского военного госпиталя. Подняв трубку гостиничного телефона, я набрал номер и, после отрывистого «Тараканов на проводе», отрекомендовался. Из трубки донесся рёв:
- Ты когда прилетел? Как три дня назад? И до сих пор не представился? И где ты все это время был? В какой еще гостинице? Пять минут на сборы и на выход, тебя будет ждать машина!

Через пять минут у гостиницы и впрямь стоял армейский «козлик», и еще через четверть часа мы отмечали встречу в кабинете главврача.
— Ты летишь-то когда? — спросил Тараканыч.
— Завтра, — потупился я.
— Ты это вот что! Сейчас боец тебя отвезет в аэропорт, меняй-ка билет, нечего тут лететь никуда!

Так через полчаса я стал счастливым обладателем еще одной недели на Камчатке. Пошел второй круг: вспышка — пейнтбол на заброшенном заводе, вспышка — дикие термальные источники, вспышка — боулинг с какими-то темными личностями, моментально испарившимися, узнав, что я из Москвы (три)... Помните, в начале «Мадагаскара» во льва Алекса стреляют усыпляющим дротиком и у него начинается прекрасный трип? А как только он приходит в себя, ему всаживают еще один дротик и трип повторяется вдвое быстрее? Один к одному я.

Самое удивительное, что за эту неделю я все же смог отправить в редакцию статью с фотографиями, и, в общем, никуда уже не торопился. Ближе к дате отлета меня посетила прекрасная, как мне казалось, мысль: а зачем мне вообще сейчас эта Москва? Что я там не видел? Да еще двенадцать часов торчать в кресле, пусть и первого класса?

Билет первого класса можно менять неограниченное число раз.

— Алло? Яна, привет. Это Скаут. Я на Камчатке сейчас, завтра собирался в Москву лететь, ничего, если я по дороге на несколько дней к вам в Иркутск заскочу? Алло? Алло?..
— ...!
— Эй, эй, так не надо орать, я так глухим буду, значит, встречай завтра.

Увы, «Аэрофлот» отказался запустить новый рейс из Петропавловска в Иркутск ради меня. Иногда я все же бываю недостаточно убедителен. Вместо этого мне предложили обратный билет из Иркутска в Москву плюс разницу наличными.

Билет первого класса на Камчатку стоит очень, очень много денег.

Так было даже лучше: в карманах у меня уже посвистывало. Попутку в Иркутск долго искать тоже не пришлось. В ту пору из Елизово летала удивительная воздушная маршрутка: старый «Ту-154» за двадцать с лишним часов добирался до Краснодара с посадками в Комсомольске-на-Амуре, Иркутске и Омске, а билет до Иркутска стоил какие-то копейки.

Полет был незабываем (эх, пропустил я эту тему!). На иллюминаторах висели тканевые занавесочки, на полу салона уютно расположилась красная лестничная ковровая дорожка, народ стоял в проходах и переговаривался, разве что за проезд не передавали... Вместе с нами до Краснодара летела собачка — карликовый пинчер, кобелек. Летела со знанием дела, видать — не в первый раз, хотя при каждой посадке и попискивала.

При дозаправке в Комсомольске-на-Амуре все, включая пилотов, вышли покурить у трапа, на совершенно пустом бетонном поле in the middle of nowhere. Пинчер деловито задрал лапку на шасси и посмотрел на окружающих с выражением небывалого превосходства. К курящим пилотам откуда-то с края поля подошел бородатый мужик в штормовке и с рюкзаком, стрельнул сигарету, поинтересовался, куда летим, и, узнав маршрут, попросил подбросить до Омска. Подбросили, чо...

В Иркутске было жарко. Нет, не так: в Иркутске было ЖАРКО, под 30. Из Москвы на Камчатку я улетал в свитере, сноубордической куртке и штанах-самосбросах, и в центре летнего Иркутска, наполненного стайками школьных выпускниц в легких платьицах, выглядел несколько неуместно. Первым делом пришлось раскошелиться на одежду полегче. После пары дней прогулок по Иркутску я засобирался на Байкал, в Листвянку. Увы, мои знакомые не могли составить мне компанию, но посоветовали пару своих приятелей, которые как раз ехали в Листвянку и согласились меня подбросить. Приятели, судя по всему, были какими-то местными полубандитами-полубизнесменами. Мы прекрасно потрепались по дороге, а на подъезде к Листвянке я пожурился, что денег осталось мало, и попросил посоветовать какое-то недорогое жилье. «Не кипиши, — ответили мне пацаны. — Будешь жить, как царь, и на халяву». (Четыре). Ох.

Ну не пришло мне тогда в голову, что «мало денег» по-московски и по-иркутски — это совсем разные «мало». Уже потом, задним числом, я выяснил, что на оставшуюся после сдачи билета сумму я мог неделю жить в лучших тогдашних «отелях» Листвянки и ни в чем себе не отказывать. Пока же черная бэха подкатила к какой-то бревенчатой избушке на дальней окраине поселка, после короткой беседы водитель вернулся к машине и сказал: «Вот, заселяйся, никто с тебя бабла не возьмет».

Значение слова «на халяву» я вспомнил чуть позже. Пока же дверь мне открыл худой испитый парень в спортивном костюме. Вечерело, в избе было темно и прохладно. «Ща прогреем», — сказал хозяин, неспешно подошел к книжной полке, выбрал первый попавшийся томик и, щедро выдрав с треть страниц, присел на корточки, растапливая «буржуйку». Я насторожился. «Вон, устраивайся, чувствуй себя как дома (пять)», — парень кивнул на лежащий в углу матрас. «Ну что ж, посмотрим, что тут как тут», — сказал я себе и присел на лавку в углу.

Как вскоре выяснилось, избушка оказалась... нет, не разбойничьим притоном — так было бы слишком уж сказочно. Это был просто бордель, точнее — бардак, еще точнее — блядский домик самого низкого пошиба. Надо было делать ноги, но во мне взыграл этнограф, да и доверие к недавним попутчикам, по доброте душевной устроившим мне такой царский ночлег, не позволяло смыться сразу.

Испитый парень был, судя по всему, кем-то вроде привратника в этом скромном аналоге сада неземных наслаждений, и расположились мы в его части избушки. Самих жриц любви, к счастью, я видел лишь мельком — трое или четверо в соседней комнате громко обсуждали, как Люська, сука, сперла у кого-то десять рублей и не отдает, и кто кого когда СПИДом заразил. Я сидел в углу, стараясь не отсвечивать. «Дотянуть бы до утра — и ходу», думал я. Однако судьба решила иначе.

Популярностью бардак явно не пользовался — во всяком случае, посетителей не наблюдалось, и гетеры планомерно надирались вместе с привратником-истопником в соседней комнате. Когда ближе к четырем утра за стеной начали летать тяжелые тупые предметы, я решил, что такой этнографии с меня хватит, и тихонько проскользнул в сени и за порог.

Светало. Подмораживало. Куртка со свитером оказались как нельзя более кстати, а холодный резкий ветер с Байкала за несколько секунд унес все мрачные мысли. Насвистывая, я спускался по склону сопки к озеру и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Раннее утро, холодный летний ветер и ни души — что может быть прекрасней! Ни души? Стоп.

Навстречу мне по разбитому проселку шел мальчик лет десяти, в спортивных штанах и футболке с коротким рукавом, с целлофановым пакетом в руке. В пакете лежал игрушечный грузовик-дальнобой.

Блядский домик стоял в самом конце Листвянки, на отшибе, и за ним был только лес, но мальчик явно направлялся в ту сторону. Поравнявшись со мной, он вежливо поздоровался и спросил: «Простите, если я пойду в ту сторону, я попаду в Иркутск?» До Иркутска было 67 километров.

Я стащил с себя куртку и протянул ему: «Накинь». Мальчик было заотнекивался, но потом все же надел куртку и посмотрел на меня с такой пронзительной надеждой, что меня будто под дых со всей силы ударили (шесть). «Нет, — сказал я, — так ты в Иркутск не попадешь. Там тупик. Пошли в другую сторону, подумаем, что делать. Что у тебя стряслось-то?»

Сначала он говорил, что все в порядке, просто вот собрался с утречка пораньше к бабушке в Иркутск, потом — что мамка заболела, и нужно в Иркутск к родне, потом что-то еще... Я молча слушал, и мальчишка, глянув на меня, осекся.
— Сбежал?
Он потупился:
— Сбежал. Папка из рейса вернулся, они с мамкой запили, мне правда к бабушке надо, она у меня хорошая, не бьет, только в Иркутске живет...

Сбежал. Наутро. В одной футболке. И взял самое ценное, что было — не еду, не деньги (хотя откуда там деньги?): игрушечный дальнобой. Видно, папка по трезвяку подарил, приобщал сына к профессии, так сказать... Блять.

Я вздохнул:
- Пошли. Погуляем где-нибудь до утра, перекусим чего, потом куплю билеты на автобус и поедем в Иркутск. Как-нибудь разберемся.

Мальчишка вспыхнул от радости и побежал рядом со мной, засыпая меня вопросами: «А вы откуда? Из Москвы? И там здорово? А давайте поедем в Иркутск и полетим вместе в Москву?»

Мы дошли почти до центра Листвянки, когда я понял, что для четырех утра вокруг становится слишком людно. Навстречу шла толпа... Нет, не так. Навстречу шла стая местной гопоты, особей 12-16. Завидев нас, они стали плавно рассыпаться в полукруг, в центре которого вышагивал четкий чувак в дерзкой кепочке. Или дерзкий чувак в четкой кепочке, черт его знает, как там правильно говорить. Вожак, в общем.

Мальчишка побледнел, у меня же в голове мысли понеслись галопом, правда, были они весьма однообразные: «Блять. Блять, блять, блять! Еб твою мать...». Будь я один, я бы сейчас уже со всех ног рвал обратно в блядский домик, тем более что в рюкзачке за спиной у меня лежали ноутбук и цифровая камера ценой примерно в годовой бюджет поселка. Но я был уже не один.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, в голове что-то щелкнуло и стало пусто и звонко. И очень спокойно. «Держись у меня за спиной», — сказал я мальчику и пошел вперед, так же неторопливо, как и раньше.

С вожаком мы столкнулись нос к носу, на расстоянии сантиметров двадцати.
— Закурить не найдется? — осклабившись, осведомился он.
— Сигаретку? — ответил я, доставая из кармана пачку.
— Ну, давай сигаретку... Для начала...

Мы закурили и посмотрели друг другу в глаза. Долго, секунд тридцать.
— А чо еще есть? — продолжая криво ухмыляться, процедил вожак.
Я не знаю, откуда мне пришел этот ответ. Не отрывая взгляда, я помедлил, а потом, широко улыбнувшись, сказал:
— Да ладно!

Вожак растерялся. Лицо его утратило хищные черты, обмякло, глаза округлились, и вдруг стало понятно, что четкому и дерзкому пацанчику от силы лет двадцать, и на носу у него веснушки. Вы же понимаете, совершенно невозможно бояться растерянных веснушчатых пацанов.
— Да?.. Ну ладно... — промямлил он.

Продолжая улыбаться и не отводя глаз, я затянулся, выдохнул дым вверх, сделал шаг в сторону и махнул рукой мальчишке: «Пошли!»

И мы пошли. По спине стекали струйки пота, мышцы, казалось, окаменели, но я заставлял себя идти так же медленно и расслабленно. Мы миновали полукруг стаи, и тут за спиной послышался шепот:
— Толян, а это случайно не...

Бинго! (Семь). Не знаю уж, за кого они меня приняли, но когда метров через тридцать я обернулся, делая вид, что ищу глазами отставшего мальчишку, парни так и стояли полукругом, глядя мне вслед. И была это никакая не стая, а просто группка растерянных молодых людей.

И вдруг с колокольни церкви Николая Чудотворца раздался утренний перезвон. И сразу стало понятно: вот теперь все хорошо. (Понимаю, что эта деталь выглядит как дешевый литературный штамп, но что поделать — реальность порой куда эклектичней любой фантазии, а этот перезвон я до сих пор очень хорошо помню. Стоит отметить: я не крещеный и не православный).

Мы с мальчишкой дошли до какого-то круглосуточного ларька, я протянул ему денег: «Купи себе какой-то еды на день, пока до Иркутска доберемся». Через три минуты сияющий парень вернулся с сумкой, полной «сникерсов». На все. Я смотрел на него и с трудом удерживался от слез: игрушечный грузовик и сникерсы. Грузовик и сникерсы. Вот и все сокровища.

Вздохнув, я подошел к прилавку, попросил заварить пару дошираков (больше все равно ничего не было), копченого омуля, кока-колы и бутылку пива для себя. Вдруг он дернул меня за рукав. Я обернулся: он смотрел на меня круглыми глазами, в которых стояли слезы, рот кривился... «Не надо. Не пей. Не надо» (восемь).

И стоило бы написать, что тут-то я внезапно просветлился и навсегда бросил пить, но нет — реальность, как я говорил, имеет мало общего с литературой, а выпить после всех приключений этого утра мне было просто необходимо. Поэтому я просто сказал ему: «Не бойся. Я не напиваюсь. Просто сейчас охота пива», — и, к счастью, он поверил.

Потом мы сидели на какой-то прогалине в кустах около маленького костерка, ели доширак с омулем, я пил пиво, курил, а мальчишка фантазировал, как мы сейчас с ним поедем в Иркутск, а потом полетим вместе в Москву и отправимся путешествовать, и как мы будем дальше жить... Он назначил меня на роль старшего брата (девять), и все, что я мог — только молча слушать его, курить и скрипеть зубами. То, о чем он мечтал, было явно не в моей власти.

День наступил как-то незаметно, припекло солнце, на улицах появились люди, и мы отправились искать автовокзал. Около пристани к мальчишке бросилась какая-то тетка: «Мишка! Да куда ж ты, окаянный, делся! Мамка с ног сбилась вся, тебя ищет! Опять штоль к бабке намылился, ирод!» Мальчишка помрачнел и потянул с плеча куртку:
— Ну, я пошел...
— Оставь себе, на память.
— Не могу. Мамка заругает. Скажет, украл. Спасибо вам, — и как-то одномоментно исчез. Я стоял с курткой в руках и чувствовал себя полным, абсолютным идиотом. В голове крутились какие-то душеспасительные пафосные фразы типа «Все будет хорошо, ты только главное учись на пять», но говорить их было уже некому.

Махнув рукой, я взял еще пива и пошел на пристань. Катер на Порт Байкал отчаливал через десять минут.

Из порта я где-то с час бездумно топал по шпалам Кругобайкальской железки. В какой-то момент я спустился на берег, сел, привалившись спиной к коряге, и внезапно почувствовал: в радиусе часа ходьбы вокруг меня нет людей. Вообще. Совсем. Я разделся догола, зашел по колено в девятиградусную воду и резко сел на дно (опять же хочется написать: «и поплыл красивым кролем в сторону солнца», но фига с два — плавать в такой воде я не умею, и кролем тоже не умею). И меня попустило. И никто ни за кого меня не принимал, даже я сам. Меня просто не было. По сути своей, оставаясь один, я просто прекращаю быть, сливаюсь с окружающим миром и становлюсь его частицей — ветром в листьях, рябью на воде, камушками на дне, и никакого «я» больше нету. Но выносить такое ослепительное счастье долго я, увы, не могу. Вот и сейчас — встал, вышел на берег, отряхнулся, обсох. Пошел обратно.

На обратном пути в Листвянку мне довелось увидеть, как быстро, буквально за десять минут, на Байкал падает шторм. Только что жарило солнце, легкий ветерок гнал по воде рябь, и вдруг небо стремительно почернело, поднялась волна, а команда катера неприятно засуетилась. Стало ясно: пора уезжать.

На площади у пристани носились мальчишки. Там был и Мишка, он скакал, размахивая какой-то саблей из прутика, и рот его был измазан шоколадом. К счастью, меня он не заметил.

Закупившись копченым омулем, я вернулся в Иркутск. Наутро я был уже в аэропорту. Выглядел я как бич: единственная смена верхней одежды, в которой я улетал из Москвы на пять дней на Камчатку, за три с лишним недели перемещений по природе утратила свежесть. В одной руке у меня был огромный целлофановый пакет с соленой чавычой, завернутой в газеты (подарок с Камчатки), в другой — не меньший пакет с копченым омулем в пропитанной жиром оберточной бумаге. И это все пахло. Пахло душераздирающе.

В таком виде я меланхолично поднялся по трапу и повернул направо, в салон первого класса. Красивая стюардесса с застывшей улыбкой метнулась мне наперерез, преграждая дорогу: «Молодой человек, вы ошиблись!..» Я безразлично протянул посадочный талон, ее лицо вытянулось, она растерянно моргнула, но — к чести стюардесс «Аэрофлота» — взяла себя в руки за долю секунды. «Простите («сэр» было опущено). Проходите пожалуйста, вот ваш второй ряд, что вам принести?».

Я запихнул пакеты с рыбой на багажную полку, отправил туда же невероятно грязные куртку и рюкзак и устало попросил: «Коньяк. И, пожалуйста, не будите меня до Москвы, обедать я не буду».

В салоне первого класса этого борта «Аэрофлота» кресла стояли довольно интересно: первый ряд был развернут спинками вперед, второй же стоял как обычно. Пассажиры сидели лицом друг к другу. К моменту моего появления в салоне уже находились две карикатурно-архетипические пары: Депутат с Помощником и Бандит с Шестеркой. Они о чем-то негромко попарно переговаривались, но при моем появлении в салоне наступила мертвая тишина.

Усевшись у иллюминатора, я широко улыбнулся всем присутствующим, кивнул, забрал из рук стюардессы бокал с коньяком и, откинув спинку, уставился в иллюминатор. Сразу после взлета я уснул и проспал до самой Москвы, но каждый раз, просыпаясь, я чувствовал пристальный взгляд буравящих меня четырех пар глаз: «Кто он, черт возьми, такой, и почему летит первым классом». Десять.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 99 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →