Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

sake

ГЗ МГУ (high as a kite)

пролог
вид из дворика
лифты
под боком
топология


Если вечером посмотреть на зону "Б" снаружи, например, от остановки 111-го автобуса -- то на высоте десятого примерно этажа можно заметить непрерывный ряд тёмных окон. Может сложиться впечатление, что на десятом этаже никто не живёт -- что студентов с десятого этажа услали на картошку или что там помещается какой-нибудь "ректорский резерв" на случай многолюдной конференции.. Это не так.

На десятом этаже живут люди -- так же точно, как и на девятом, а ряд тёмных окон принадлежит этажу без номера. На этот этаж нельзя попасть на лифте. Но вообще попасть -- можно. Я забрёл туда однажды, и, пройдя шагов десять, испытал такой приступ ужаса, что тут же сбежал обратно. Насколько я помню, ничего особенного там нет -- сыро, горы щебня, большое гулкое пространство.. такое впечатление, что строители в какой-то момент сбились со счёта и принялись строить новый этаж прежде, чем закончили предыдущий -- а когда ошибка открылась, решили оставить всё как есть.

Ещё один этаж без номера помещался прямо над моей комнатой в башенке -- небольшой и почти нестрашный. Как-то раз я приглядел в холле семнадцатого этажа огромное мягкое кресло -- и решил перетащить его к себе. Кресло не пролезло в дверь, а тащить его назад не было сил -- и я поднял его ещё выше -- на технический этаж, да там и оставил. Вечерами я сиживал там и смотрел на закат или читал -- по настроению. Однажды я прямо там и заснул; и на меня навалился странный морок -- будто бы меня окружили крысы и беззлобно, но настойчиво просят уйти с этажа, по праву принадлежащего им. На следующий день кресло пропало -- наверное, его отыскали жильцы с семнадцатого; оно и в самом деле было очень удобным.

На всякий случай я поинтересовался у постояльцев, видели ли они когда-нибудь крыс. "Крысы? На такой высоте? Что ты! У нас тут орлы живут!" -- "Орлы?" -- "Ну да, то ли орлы, то ли коршуны -- на шпиле, неужели ни разу не видел?"

Шпиль из моих окон видно не было, и я стал чаще ходить по крышам. Наружная поверхность ГЗ оказалась увлекательной не менее, чем внутренняя; основное её отличие состояло в почти фрактальной сложности -- на любом мало-мальски ровном участке непременно попадалось возвышение, на возвышении -- башенка, на башенке -- какая-нибудь нахрюпка или изваяние. Переползать с одного на другое можно было по вбитым в стены ржавым скобам, не особенно прочным на вид. Несколько раз меня звали в ночной поход "до звезды" -- на макушку шпиля, вблизи оказавшегося стеклянным, с золотистой фольгой внутри. Всё вокруг было усыпано битым стеклом. Я тогда боялся высоты и даже трёх метров по стене хватало, чтобы душа ушла в пятки; оттого до звезды я так ни разу и не добрался.

дальше
sake

ГЗ МГУ (топология)

пролог
вид из дворика
лифты
под боком


По доброй традиции основным входом в зону "А" (тем самым, к которому прибывали автобусы от метро и от которого отбывали гонцы к винному магазину "Балатон") служил вход чёрный; вход в "клубную часть". Главный же вход в Главное Здание отпирали на моей памяти раза три, не больше -- по каким-то необычайным праздникам. В остальное время имел он вид неприютный, а на серых ступенях его скапливался птичий помёт и чугунные чешуйки, отваливающиеся с фасада. Чешуйки эти были сантиметров сорок в длину и довольно увесисты, но на фоне величественного входа совершенно терялись.

Если встать к Главному входу лицом -- то по левую руку оказывалась зона "Б" (в которой я и жил -- в башенке не то с часами, не то с круговым термометром, на 23-м этаже), а по левую -- зона "В". Зоны "Г", "Д" и так далее -- до, кажется, "Л", лепились друг к другу причудливыми уступами.

Когда-то примыкающие зоны соединялись переходами на нескольких уровнях -- но со временем часть переходов замуровали, оставшиеся же вели какое-то мерцающие существование -- сообразуясь со временем суток, днём недели и лунным циклом владельца ключа.

Например, часов до шести вечера можно было попасть с 13-го этажа зоны "А" на 19-й этаж зоны "Б", поднявшись всего на восемь ступенек. А можно было и не попасть.

За час до полуночи перекрывались входы в зону "А" -- и для того, чтобы порадовать друзей из зоны "В" кастрюлькой глинтвейна, приходилось спускаться на минус третий уровень и пробираться подвалом, связывающим столовые -- не тащиться же ночью на улицу!

Рассказывали, что с минус пятого уровня можно добраться до фонтанов в сквере с Ломоносовым -- но в тот единственный раз, когда я попал на минус пятый уровень, я так спешил, что мне было не до фонтанов.

дальше
sake

ГЗ МГУ (под боком)

пролог
вид из дворика
лифты


Со временем я стал бывать в ГЗ всё чаще и чаще; у меня появились друзья и подруги из числа обитателей Главного Здания -- и постепенно, классу к десятому, я и сам стал жить там.

Место это при ближайшем знакомстве оказалось совсем не таким взбалмошным, как обманчиво казалось беглому взгляду -- а, напротив, размеренным и медитативным. Постояльцы -- студенты старших курсов и аспиранты -- никуда особенно не спешили и выбирались "в город" разве что за вином; всё прочее можно было купить на месте.

Внутри ГЗ помещались магазины овощные и книжные, отделения связи и милиции, мастерские часовые и обувные, столовые студенческие и профессорские, кинотеатр и бассейн (впрочем, где этот бассейн спрятан -- я за все проведённые там годы так и не понял).

Во внутреннем дворике весной я собирал жасмин для чая, а осенью -- яблоки на шарлотку и варенье. Люди вокруг жили своей жизнью -- дружились и ссорились, рожали детей и умирали. Время от времени в холле зоны "А" вывешивали некрологи с фотографиями. Так я узнал, что Саша Погорелов разбился где-то в горах.

Странная смерть для человека, который боялся ездить в метро.

дальше
sake

ГЗ МГУ (лифты)

пролог
вид из дворика


Ах, что за лифты были прежде в ГЗ МГУ!

Цвета уваренной свёклы, со стальными поручнями и какого-то неведомого материала кнопками.

Были кнопки вызова -- вверх и вниз; а в самом лифте -- кнопки этажей (подле каждой -- маленькая пипка "отжать"), кнопка "стоп", кнопка "ход" и кнопка "мимо".

В дверях на уровне коленей скрывались фотоэлементы -- навроде тех, что в турникетах метро.

Если лифт не хотел ехать и включал табло "перегруз" -- студенты висли на поручнях (не иначе для того и предусмотренных); кто-нибудь жал на "ход" -- и лифт стартовал со скоростью межгалактического экспресса -- сердце срывалось вниз или выпригивало вверх -- сообразно ходу движения (вернее, противно ему), уши закладывало -- и через несколько секунд радостные, на нетвёрдых ногах мы высыпали на каком-нибудь головокружительном этаже, обитом деревянными панелями (либо скользили по мраморному полу первого).

Иногда лифты ломались. Для связи с техниками в каждом лифте висел натуральный телефон-автомат -- такой же, как уличный -- только бесплатный. Даже более бесплатный, чем можно было предположить -- звонить удавалось не только техникам, но и по городу. И по межгороду -- тоже.

Нередко можно было услышать: "Вам на какой этаж?" -- "Ни на какой, не беспокойтесь", -- и, через минуту: "Мама, я из лифта звоню, всё в порядке!"

К концу восьмидесятых лазейку прикрыли, но не везде одновременно, и у последнего счастливого телефона можно было увидеть натуральную очередь, тянувшуюся по квадрату вдоль лифтовых стен.

поездка наверхCollapse )
  • Current Music
    Jack Johnson: Traffic in the Sky
чингизид

Азбука Щастья. И

Иностранцы

Я, как известно, конченый ксенофил, только и жду повода боситься на шею какому-нибудь Чужому: жители планеты Земля приветствуют тебя, о шестизубая лиловая медуза, приди же в мои обьятия!
Но инопланетян вокруг не очень много, и все не мои; поэтому приходится довольствоваться иностранцами.

Когда деревья были большими, а мы с родителями-оккупантами жили в военном городке на окраине Берлина, иностранцами в моих глазах были вовсе не окрестные немцы, которые почти не отличались от нас ни обликом, ни повадками, ни манерой одеваться (язык в ту пору не казался серьезным отличием, поскольку был смутно понятен), а наши соседи монголы. В отличие от большинства немцев, они прекрасно говорили по-русски, но выглядели нечеловечески: желтые плоские лица, раскосые глаза, да еще и наряды эти немыслимые национальные - ах!
Единственная великая скорбь моего младенчества - нвозможность превратиться в монгольского ребенка. А как хотелось...
Почти так же сильно хотелось быть армянским, или казахским ребенком, хотя и армяне, и казахи были, вроде бы, совсем уж свои, советские граждане. Меня привлекали именно внешние отличия, и еще их малая численность. Быть русским или немцем, казалось мне, невелика заслуга: и тех, и других без меня полно. Хотелось принадлежать к меньшинству.

Потом, в городе О., появились совсем иные иностранцы. Неподалеку от нашго дома располагались общежития для иностранных студентов Политехнического института. Университетские иностранцы жили более-менее вперемешку с прочими студентами; эти общежития тоже были в нашем районе.
Где-нибудь в середине дня, когда заканчивались занятия, вполне можно было оказаться в троллейбусе, под завязку забитом почти исключительно разноцветными пассажирами. Мне это нравилось: как еще советскому подростку почувствовать себя персонажем американского кинофильма? А тут садишься в троллейбус, а вокруг одни негры вполне угнетенного вида. Счастье же!

В ближайшем к нашему дому гастрономе был отдел "соки-воды", где кроме упомянутых соков-вод и молочных коктейлей торговали пивом. Отделу этому следовало бы дать какой-нибудь орден Дружбы Народов: там с утра и до самого закрытия тусовались африканские студенты. Пили пиво, слетали с копыт буквально от одной бутылки. То ли особенности физиологии, то ли просто голодные они были все время?
Мое любимое, не раз уже пересказанное всем, кому не лень было слушать, воспоминание тех дней - про махонького негритенка в кроличьей ушанке, который уронив бутылку на пол, ласково и печально сказал: "ёп твою маму!" Это в корне изменило мое отношение к ненормативной лексике - в том смысле, что с тех пор я знаю: дело не в словах, а в контексте и, конечно же, в интонации. И, да-да, в пресловутом кто говорит, конечно же.

Но, в общем, африканские, кубинские и прочие разноцветные студенты не казались мне тогда полноценными иностранцами. Не было особого желания на них походить. Уж больно жалкий был у них вид в серых суконных пальто и кроличьих ушанках, в которые бедолаги облачались чуть ли не в начале октября. Наша вполне себе южная с точки зрения, скажем, сибиряков, зима казалась им непереносимо холодной; летом же, не успев переодеться в шорты и майки, они тут же уезжали домой на каникулы.

Были, конечно, всяческие прекрасные исключения из правил, но не слишком много. В частности, неземной красоты парочка, девушка с тысячью косичек и строгий юноша, сопровождавший ее всюду. Оба высокие, изящные, темнокожие, с тонкими, правильными чертами; одевались они в немыслимо прекрасные национальные одежды, поверх которых зимой надевали яркие, нарядные куртки, купленные явно не в "Детском мире", не в Военторге даже. Несколько раз судьба сводила нас в троллейбусе, гораздо чаще - в гастрономе, переделанном к тому времени в гордый "универсам". Мои волшебные африканцы покупали там, кажется, только сладости: зефир, халву, шоколадно-вафельные тортики. Никогда не доводилось видеть в их корзинке колбасу, или, скажем, пиво. Эльфы, что с них взять?
И, да, они всегда молчали. То есть, с продавцом в магазине, или с пассажирами в троллейбусе могли поговорить в силу житейской необходимости, но мне ни разу не доводилось видеть, чтобы они разговаривали друг с другом.

Мы с одноклассниками, невольные свидетели их совершенного бытия, думали, что перед нами влюбленая пара. Но несколькими годами позже, когда у меня завелась подружка в университетской администрации, выяснилось вот что. Красотка была дочерью чрезвычайно важной персоны - не то царя, не то вождя. Юноша же был сыном главного царского колдуна. В обязаности его предков входил, в частности, уход за волосами членов царской семьи. Это, как мы понимаем, чрезвычайно важный, ответственный и опасный для маны вождя процесс. Поэтому когда принцессу отправили учиться в СССР (может быть, царской дочери высшее заграничное образование по дворцовому регламенту полагалось, а может быть, сама захотела и настояла), наследному шаману пришлось поступить на тот же факультет, чтобы иметь возможность служить своей госпоже. Он всюду сопровождал ее (очевидно, выполнял еще и обязанности телохранителя), а раз в неделю, по субботам, когда красавица должна была мыть голову, случалось самое интересное. Соседку по комнате деликатно изгоняли вон на весь вечер. Давали ей денег на кино и кафе в обмен на обещание не приходить до полуночи (ну, или до 11 вечера, не помню, какие в ту пору были правила в общежитии).
Соседки и комендант общежития, понятно, подозревали секс и прочий рок-н-ролл, а потому подглядывали за парочкой в замочную скважину. И всегда видели одно и то же: юноша расплетал принцессины косички, мыл ей голову в тазу, а потом снова сооружал былую прическу. Все это с тихими песнями и сдержанными ритуальными пританцовываниями. Говорят, красивое было зрелище. Моя подружка из университетской администрации сама, понятно, не видела, но свидетельских показаний наслушалась.

Это самая прекрасная история про иностранных студентов; прочие куда больше похожи на анекдоты. Одна из них, собственно, и стала анекдотом, но наши университетские преподаватели клялись, что случай действительно имел место; называли даже фамилию замдекана, который отчитывал неуспевающего студента из африканской страны:
- Вот, вы прогуливаете лекции, не сдаете зачеты, а ведь ваши родители приложили столько усилий, чтобы отправить вас учиться в СССР! Им это, наверное, было очень тяжело, они, наверное, ждут, что вы вернетесь грамотным специалистом и будете их опорой в старости. Вот кем ваш отец работает?
- Царом!

Еще была чрезвычайно оптимистическая история про группу кубинских студентов, которые написали в деканат жалобу. Дескать, у них есть такая национальная кубинская традиция: поздно ложиться и поздно вставать. Поэтому приезжать в университет на первую пару, которая начинается в 8:45, они не могут и не будут. В связи с этим они просят уважаемый деканат изменить расписание лекций так, чтобы у них, кубинских студентов, первых пар не было.
Деканат стоял на ушах от такой наглости, но кубинские студенты ни разу не приехали на первую пару. Нужно было или выгонять всех, или идти на уступки. Дабы избежать международного скандала с братской Кубой, требование студентов в следующем семестре выполнили.
Мне, как ветерану всех мировых войн между совами и жаворонками было очень приятно узнать об этой их победе.

Еще рассказывали об африканском студенте, который угодил в вытрезвитель. Очнувшись в незнакомой, враждебной обстановке, он принялся голосить: "Не надо меня кушать!" Другой, напротив, вознамерился жениться на русской сокурснице, а на вопрос: "Где мы будем жить? Мама нас на порог не пустит", - вполне серьезно заметил, что маму можно бы и съесть, чтобы не мешала. Дескать, у него на родине женихи часто именно так и поступают. (Думаю, впрочем, он просто шутил, а дура-невеста приняла предложение всерьез и в таком виде пересказала подружкам.)

Я так смотрю, тема совершенно неисчерпаемая, ну да не локти же теперь кусать. Будет, стало быть, еще и вторая часть про иностранцев. И, может быть, третья. Поглядим, как пойдет.

chingizid
чингизид

Азбука Щастья. З

Записки

Стоило вспоминать о телеграммах, чтобы понять: следующим пунктом "Азбуки Щастья" вполне могут (и даже должны) стать ЗАПИСКИ.

Если телеграммы все больше оказывались вестниками тревог и печалей (в лучшем случае, неудобств), то записки, напротив, предназначались для того, чтобы обрадовать и ободрить адресата, в крайнем случае - сообщить ему полезную информацию и побудить к конструктивным действиям.

Во всяком случае, в нашей семье было принято коммуницировать при помощи записок. Возможно потому, что мы всегда жили без телефона, который появился в доме уже в ту пору, когда у меня шли выпускные экзамены.

Основное назначение этих домашних записок, которые мы оставляли друг другу на кухонном столе (или в дверном ящике для ключей) - успокаивать, информировать, опекать на расстоянии. Мама с папой в кино, котлеты в холодильнике, яблоки в авоське за окном, чай в термосе - следовательно, жизнь прекрасна. Даже неприятное задание: пообедать, вымыть посуду, или, скажем, убрать в комнате, если оно не озвучивалось вслух, а было написано на линованном клочке бумаги, совершенно меня не огорчало. Записка призывает совершить усилие, да, но не требует немедленной реакции. Вполне, значит, можно посидеть, потянуть время, повалять дурака. Жалкое подобие свободы, да, но в детстве оно кажется вовсе не "жалким" и не "подобием", а настоящей вольницей.

Была еще отличная возможность докладывать родителям о мелких бытовых и школьных неприятностях при помощи записки. И приврать можно в свою пользу, и не так стыдно, как вслух, и - если написать записку, а потом удрать во двор и гулять до темноты - есть шанс, что к моменту моего возвращения мама уже утратит желание устраивать итальянский скандал, а просто устало скажет: "Ну как же ты так?" - а папа, может быть, успеет заклеить разорванную библиотечную книгу, или вынести на помойку ведро с осколками разбитой чашки, а значит, и не было никакой неприятности, чур меня, я в домике, не считается.

Кроме того, была у нас дома традиция писать друг другу записки просто так, без всякого дела. Скажем, просыпаешься, бредешь на кухню завтракать, а там лежит оставленная папой перед уходом на службу картинка: лягушонок с портфелем, или заяц с трубой, в форменной армейской фуражке, надпись: "Это ты", или "Это я", - и "Доброе утро". Делали бы так каждый день, приелось бы, наверное, а так хорошо выходило, всякий раз день, начавшийся с такой записки, получался особенный, лучше даже, чем просто праздник.
Хотя найти на кухонном столе открытку с запиской от собственных родителей в день рождения или в Новый год - это тоже было неплохо. Не всякие там традиционные формулы: "поздравляю-желаю", а именно записка, сказка какая-нибудь коротенькая, пусть даже с назидательной моралью, зато ведь про медведя Беробера, или слоненка Тумбу-Юмбу, которые даже если "ведут себя хорошо" и "слушаются маму и папу", - все равно не противные.

Не знаю, то ли с моей подачи, то ли просто время-место такое было, благоприятное для личной переписки, но среди моих дворовых друзей очень быстро распространилась традиция писать друг другу записки. Конечно, все больше тайные-секретные, про "важные дела", которые надо было скрывать не только от родителей, но и от непосвященных ровесников. Придумывали способы: как такую записку передать? Незаметно в карман положить, или в тайном, заранее определенном месте оставить - если человек во дворе гуляет, это да. А если не гуляет? Летом, когда все нараспашку, можно в окно бросить, завернув в бумажку камень. Это хорошо, если друг на первом этаже живет, до второго добросить мне меткости обычно не хватало. Некоторые, конечно, умели, но из-за этих камней обычно выходил переполох.
Часто невольный затворник, больной, или наказанный заточением в детской, спускал из окна нитку, к которой мы привязывали записки и даже гостинцы: шишки камешки, от сердца оторванные конфеты. Так мы утешали дружественных узников; так они какое-то время спустя утешали нас. В таких случаях записки "с воли" казались настоящим счастьем: "ВЫЗДАРОВИ!" "МЫ СИЧАС ИДЕМ В ПОДВАЛ" "ВЕЧЕРОМ ВЫДЕШ?" - да не все ли равно, что мы друг дружке писали огромными корявыми буквами? Это работало, вот что важно. Я и не припомню с тех пор ситуации, когда письменное слово было бы настолько целительно.
Примерно тогда же старшие друзья научили нас шифровать сообщения. До "пляшущих человечков" дело не дошло, а вот писать цифры вместо букв пробовали. Выходило очень много путаницы: не все хорошо знали алфавит, не все умели правильно нумеровать буквы. Так что шифры не очень прижились, разве только традиция заменять имена прозвищами, а некоторые "важные слова" - заранее оговоренными "нейтральными". Скажем, наш "штаб", место тайных встреч, назывался "штаны".

В школе записки появились классе в четвертом, или даже позже. Наверное, к тому времени, процесс письма перестал, наконец, казаться нам тяжелым трудом, которого любой ценой следует избегать.
Записки писали во время уроков, передавали из рук в руки (иногда вкладывали в книгу, тетрадь, или пенал, иногда - комкали и незаметно совали в ладошку соседа по парте). В передаче записок принимали участие абсолютно все. Можно было считать одноклассника своим злейшим врагом, или просто презренным ничтожеством, можно было бить человека на каждой перемене, или, напротив, бегать от него по всей школе, чтобы не побил, но не передать его записку было немыслимо. Словно бы право на коммуникацию священно и превыше всего, словно бы, и правда, невозможно живому человеку ждать сорок пять минут, чтобы спросить у друга, пойдет ли он сегодня после уроков в парк, или сообщить подружке, что новенький из параллельного класса - дурак.
Анонимных записок из серии: "Ты мне нравишся давай целоватца", - как в фильмах той поры для и про детей, к слову сказать, почти не припоминаю. Пару раз писали такие под влиянием все того же детского кино, иногда - ради розыгрыша, но все же куда чаще разыгрывали одноклассников, подписываясь чьим-нибудь именем, чтобы в дураках оказалась на одна жертва, а целых две. Жертвами обычно становились самые некрасивые девочки и самые затурканные мальчики, но иногда, напротив, школьные "красавицы" и "хулиганы". С последними порой выходило даже интереснее. Помню, что отличница Катя и двоечник-футболист Олег, которых свела такая фальшивая записка, благополучно "ухажерствовали" до конца учебного года. А в параллельном классе седьмом (кажется) "Г" жертвы аналогичного розыгрыша оставались вместе до окончания школы, даже пожениться собирались. Ну, то есть, я точно не знаю, но мне рассказывали, что все у них началось с такой вот записки.
Мне, каюсь, очень нравилось устраивать подобные розыгрыши - класса до седьмого. Потом стало как-то неловко, а некоторые мои одноклассники, напротив, только вошли во вкус.

По мере того, как мы становились старше, страсти накалялись, записки наши только что не дымились. Порой в течение одного урока разбивалась, как минимум полудюжина сердец - такова сила слова, записанного буквами.

Впрочем, при помощи записок мы не только устраивали свои сердечные дела, но и развлекались во время скучных уроков. Рассказывали анекдоты и сплетни, играли в некое подобие "Изысканного трупа"* и еще писали всякие нелепые смешные тексты, типа Устава Концлагеря Труда и Работы "Мертвячок", который должен был пародировать особенности жизни в летнем трудовом лагере и уроки начальной военной подготовки. Такой "труд" обычно на протяжении нескольких дней путешествовал по классу и постепенно пополнялся все новыми пунктами. Коллективное творчество, ага. Порой учителя перехватывали такие записки, и у инициаторов арт-проектов случались серьезные неприятности; в частности, за концлагерь "Мертвячок" меня и еще пару сообщников чуть было не лишили новенького комсомольского значка и хорошей характеристики, но молитвами классной руководительницы все обошлось. Впрочем, скандал тот имел явственный привкус успеха: когда неприятности рассосались, классная рассказала, что завуч хохотал в голос, читая это безобразие, а "историчка" выпросила бумажку домой, показать мужу.

Ну и еще были всякие разные полезные записки. Их писали на обрывках газет и просовывали в дверную щель - а что еще делать прикажете, когда приезжаешь в гости, а там никого нет дома (не знаю, где как, а в городе О. в семидесятые годы многие жили без телефонов). При помощи записок общались между собой жители коммунальных квартир, когда внутренний конфликт приходил в стадию бойкота; великий специалист по этому вопросу художник Илья Кабаков, а я только теоретически знаю, что так бывало: в нашей коммуналке переписка не велась. Записки передавли в больницу, вместе с гостинцами (и получали ответы в упаковке с опустошенными баночками и кастрюльками). Некоторые люди, говорят, умудрялись при помощи записок объясняться в любви, сообщать, что любовь, напротив, ушла, устраивать сцены ревности и мириться. Мне такого делать никогда не приходилось, но охотно верю, что так бывает: некоторые вещи писать действительно проще, чем вслух говорить.

Но мне по-прежнему милее всего записка родом из моего детства, линованная бумажка на кухонном столе, из которой явствует, что все отсутствующие просто ушли в кино, котлеты в холодильнике, яблоки в авоське за окном, чай в термосе, а смерти, получается, нет.
И не надо.

_______

* "Изысканный труп" - игра, придуманная, согласно свидетельствам очевидцев, в тусовке парижских сюрреалистов. Участники игры по очереди пишут на бумаге слова. Написав свое слово, игрок загибает бумагу так, чтобы его преемник не видел слов, написанных предшественниками. В финале бумагу разворачивают и читают всю фразу целиком.
Для того, чтобы получить на выходе не бред сивой кобылы, а внятное, хоть и неожиданное высказывание, игроки заранее оговаривают порядок слов в будущем предложении.
У сюрреалистов, как сообщают источники, за основу была взята конструкция: "Изысканный труп хлебнул молодого вина", т.е.: какой? - кто (что)? - что сделал? - с каким? - с кем (чем)?
У нас в школе была в чести иная конструкция: кто? - с кем? - где? - когда? - что делали? - чем все закончилось? Оно и понятно: в отличие от сюрреалистов, мы интересовались не поэтической ценностью итоговой фразы, а возможностью написать смешные и нелепые гадости про одноклассников, учителей и известных актеров-певцов.

chingizid
bike
  • fedor

Первое сентября // Новослободская // 2003 г.

Новослободская. Рядом - два университета.
Улица Чаянова с самого утра наводнена студентами - и - студентками. Первый учебный день. На самом деле не учебный – но светский. Учебы сегодня не будет - только собрания факультетов. Дальше - свободная программа. Новости, сплетни, проснувшиеся (заснувшие с тополиным пухом) чувства. Студентки радуют глаз. Менеджеры среднего звена сидят на веранде ресторана Мартель и кафе Стерео в ожидании бизнес-ланча и наблюдают, молча провожают глазами. Последние две недели улицы Москвы не изобиловали младыми и улыбающимися. Сейчас же - кто во что горазд - благо, погода позволила. Мини-юбки, открытые животы, высокие каблуки. Кто-то переусердствовал за последнюю неделю в солярии - и с чрезмерным восторгом рассказывает об отдыхе "на Мальте". Кто-то обсуждает, в каком костюме угораздило прийти секретаршу проректора. Юноши хвастаются друг другу новыми телефонами ("видео снимает!") и обещаниями отцов купить "гольф" или "королу".
Первокурсницы с любопытством разглядывают окружающих, с которыми им придется провести следующие пять лет. Первокурсники громко обсуждают, сколько брать пива - "я знаю здесь рядом дворик - сейчас - за знакомство...". К трем часам дня все окрестные дворики запружены уже пьяненькими, вчерашними еще школьниками.

"... - А вы видели, на какой машине привезли Фатиму? Еще и с охранником!"

fedor
чингизид

Е

Евреи

Немного неожиданно, я понимаю.
Ну, ничего не попишешь.

Это сейчас серьезное отношение к национальному вопросу кажется мне дикостью, а в детстве меня такие вещи очень даже интересовали. Мне в ту пору вообще было интересно все, что, как казалось, отличает одних людей от других. Почти все различия удручали своей дуальностью: девочки - мальчики, взрослые - дети, блондины - брюнеты, военные - гражданские, - и только национальностей было много, разных и непонятных.

Мне в ту пору казалось, что у меня очень скучная национальность. Русских вокруг было полно и без меня (мне не было известно, что на самом деле папа - поляк, мама - немка, а записи в их паспортах - результат немалых усилий, сделанных давным-давно, безопасности ради). Впрочем, меня бы эта новость не особо утешила: мы жили в Берлине, и немцев вокруг тоже было много; быть немцем, думалось мне, ничуть не веселее, чем русским.
Меня грызла зависть к соседям: монголам и армянам. Мало того, что их было немного, они еще и внешне отличались от "белого большинства". Мне тогда казалось, это большая удача - отличаться от большинства.
Еще была девочка Света Кашина, которая жила через дорогу. Ее папа был мариец, единственный на весь военный городок. Это вообще умереть на месте, как круто.

Зато евреев у нас в городке не было. Понятно, я думаю, почему.

Поэтому вышло так, что о существовании такого удивительного явления как евреи мне не было известно до третьего класса. Именно тогда меня привезли на так называемую "родину" и отправили в новую школу.
В первый же день мое воображение потрясла одна новая одноклассница. Маленькая, изящная, как Дюймовочка из одноименного педофильского, как ясно теперь, мультфильма. С прелестным лицом, огромными глазищами и крупным, как у моих армянских соседей, носом. Ее звали Долли, и это диковинное иностранное имя добило меня окончательно. Было совершенно непонятно, как жить дальше.

В тот же день, или на следующий, Димка, мой новый сосед по парте, шепотом поведал мне, что "Доля" (именно так ее называли одноклассники) - еврейка. Что это такое, мне было неизвестно, но не переспрашивать же.
Спрашивать пришлось уже дома, у папы. Папа сказал мне, что евреи - просто национальность, вроде тех же армян. Ничего особенного.
Ну, насчет "ничего особенного" у меня было, понятно, свое мнение.

Доля была единственной еврейкой в классе, что для города О. - ситуация почти немыслимая. С другой стороны, у нас школа такая была: не английская, не математическая, зато учились там почти исключительно дети военных и сотрудников пароходства.
Долин папа был работником какой-то строительной организации. Уже не помню, как они все назывались - СМУ, что ли? Или еще как-то? До первого родительского собрания он представлялся мне рабочим в каске, со шпателем в руке, кладущим кирпичи - ну, как в книжках и в мультфильмах рисовали строителей.
Так мне казалось до конца учебного года, пока дядя Марик собственной персоной не появился на торжественном утреннике, посвященном раздаче табелей.

На нем была рубашка с пиками, трефами, бубнами и червами. С карточными, то есть, мастями, красными и черными, такой рисунок. С огромным отложным воротом (1975 год!)
Боже.
Нет во вселенной произведения дизайнерского искусства, которое впечатлило бы меня больше, чем рубашка дяди Марика.
Полчаса спустя, когда шок прошел, мне удалось разглядеть очки-"слезки", джинсы и длинные, ниже ушей, волосы. Наверное, из-за волос и очков лицо дяди Марика показалось мне лицом старшеклассника. Папа моей одноклассницы определенно не мог быть таким молодым.

Но он был.

Долина мама - это отдельная песня. Крошечная женщина удивительной красоты. С японским почему-то лицом, в короткой юбке, на немыслимых каких-то платформах. Иных подробностей не помню, помню только собственный восторг, сравнимый, разве что, с впечатлением от посещения павильона "Тропики" в Берлинском зоопарке, когда мимо меня впервые пролетела птичка-бабочка колибри, а одноклассница Марина завизжала прямо мне в ухо, так пронзительно, что по сей день вспомнить страшно. Мощный, словом, эффект.
- Смотри, во всем американском, - неодобрительно сказала моя мама моему папе, когда Долины родители поднялись, чтобы принять табель из дочкиных рук. - Видно, что евреи.
- Молодые еще, - добродушно отмахнулся папа. - Когда и наряжаться, если деньги есть?

Но маминого ворчания оказалось достаточно, чтобы в моей детской башке родилась диковинная формула: эти люди потому так красивы и не похожи на прочих, что родились евреями. Евреи, - стало мне ясно, - даже круче, чем монголы и армяне. О прочих и говорить смешно.

Потом, конечно, быстро выяснилось, что евреев вокруг довольно много (среди учителей, например), и все они разные. Не все они были красивыми и нарядными, как Доля и ее семейство. Но почти все рано или поздно оказывались в числе моих друзей и доброжелателей - ну, почему-то так все складывалось. Правда, крикучий, вредный, старый и некрасивый завуч Аркадий Исаакович тоже оказался евреем. Это меня смутило, но не очень: дети из тех классов, где он преподавал, говорили, что он на самом деле добрый, почти никогда не вызывает в школу родителей и даже завышает отметки. Только к ору нужно притерпеться, и все хорошо.

Классу к восьмому, когда думать про национальности стало совсем скучно, как раз подоспела дополнительная информация: оказывается, евреев не любят, даже в институты почти не принимают, а уж чтобы в Высшую Мореходку, или в Артиллерийское училище, куда, согласно семейным традициям, стремились почти все мальчики из нашей школы - и вовсе немыслимо.
Поскольку к тому времени мне уже было понятно, что все вокруг устроено неправильно, и люди, по большей части, мудаки, бытовой антисемитизм стал для меня наилучшим аргументом в пользу евреев. Если их не любят, обижают и не пускают, значит, они действительно чем-то лучше прочих людей. Не то тайные эльфы, не то потомки атлантов - поди разбери. Но ясно, что дружить с евреями должно быть интереснее, чем с прочими.

К тому времени, как мне удалось понять, что все люди очень разные (а по большому счету, вполне одинаковые) и окончательно забить на национальный вопрос, лица еврейской национальности успели:
- приохотить меня к поэзии и старинной музыке
- разнообразить мой читательский рацион романами Гессе и Вонегута
- разбить мне сердце (2 раза)
- пособить в склеивании разбитого сердца (столько раз, сколько понадобилось)
- приучить меня к передвижению по стране автостопом
- привить вкус к перемене мест
- вообще привить вкус
- дать мне возможность нелегально прирабатывать за деньги (тогда это называлось "халтура")
- вдохновить меня на занятия живописью
- подарить мне альпинистский пуховик и много других необходимых для выживания вещей
- научить меня играть в карты (и выигрывать)
- накормить и напоить меня столько раз, что пальцев на всех руках Авалокитешвары не хватит сосчитать
- снабдить меня таким количеством самиздата, какого, по чести сказать, хватило бы для воспитания дюжины диссидентов и трех гуру районного масштаба
- вылечить меня от нескольких болезней
- несколько раз похвалить меня вслух в тех ситуациях, когда мне это позарез требовалось
- худо-бедно, но вколотить в мою башку английский язык
- дать мне вполне внятные и удовлетворительные ответы на некоторые неразрешимые "вечные" вопросы, типа "что делать?" и "кто виноват?"

И еще великое множество других прекрасных деяний совершили для меня представители этого библейского народа. Такое впечатление, что других людей вовсе вокруг не было.

Ну, разве только пить меня научил мой собственный польский папа, а водить машину - простой русский мужик с лицом и фигурой Будды.
Но это уже совсем другая история.

chingizid
redboy
  • bras

el jardín de senderos que se bifurcan (в прошлый раз)

стал перечитывать борхеса, и внезапно нахлынули воспоминания о том, чем занимался, когда читал его в первый раз.

на "пьере менаре, авторе дон кихота" я пытался сосредоточиться, сидя на залитой ярким солнцем станции электрички на окраине риги. эта станция с неудобоваримым латышским названием для меня словно застыла в безвременье, мне кажется, там по-прежнему бродит сумасшедшая женщина и просит у всех подтверждения своей правоты, неопределённой формы деды раскуривают сигареты, преисполненная важности уборщица подметает тротуар, солнце слепит глаза, и я жду поезда на 13.10. он должен довезти меня до пересадки, где удобно ловить попутки. впереди долгий путь в таллинн.

огненный "в кругу развалин" сразу контрастирует для меня с синим третьим этажом нашего универа. я сижу в study room, нечаянно слушаю разговоры кади со школьным психологом за перегородкой, и вдруг на меня наваливается озарение, и я понимаю иллюзорную сущность людей огня.

"вавилонскую библиотеку" я поглощал в отбывающем из вильнюса автобусе, а потом с энтузиазмом пересказывал своему спутнику, краем сознания понимая, что мой пыл наверное кажется ему смешным.

тогда я читал его на другом языке, английском. я помню сухие желтоватые страницы и своеобразный курсивно-округлый шрифт, скромностью формы они контрастировали с аристократичностью содержания. почему-то читающих борхеса я всегда представляю небрежно переворачивающими страницы, зажав между пальцами дымящуюся сигарету, и с полупрезрительной умешкой пробегающими взглядом строки.

сам я скорее впивался в него, как математик впивается в решение какой-нибудь теоремы.
smile

(no subject)

Ъ
ЪГЪЛ.


Слово это, как вы понимаете, не русское, а вовсе даже и болгарское. У них в болгарском буква Ъ читается приблизительно как Ы, которой у них соответственно нет. И "ЫгЫл", извините, означает всего-навсего "угол". Кажется, это единственное болгарское слово, которое начинается с Ъ.
Когда это все мне открылось, поверьте, совершенно случайным образом - от приятеля-болгарина, прекрасно говорящего по-русски, - со мной произошло что-то неожиданное. Захотелось срочно все бросить и пойти учить болгарский. В Москве с невероятными сложностями была найдена учительница,накуплены словари и даже учебник. Представляете, как сложно найти учебник болгарского? Меня это только возбуждало еще больше. Окружающие думали, что у меня съехала крыша. А меня засасывало и засасывало. Ночи напролет тратились на спряжение болгарских глаголов.
Знаете, чем все кончилось? Болгарский я все-таки знаю, чуть-чуть, даже использую, когда болтаю с болгарами по ICQ. Они ужасно удивляются, откуда же Костя Иночкин может знать болгарский. А потом мы становимся друзьями, а это уже на букву Д.
На эту же букву у меня появился еще один Друг. Это моя учительница болгарского. Она оказалась совершенно замечательным человеком, она учила меня не только болгарскому, но и русскому, и многим другим вещам, которым обычно не учат плохие учителя. Мы обычно занимались на ее кухне, один час, а потом она варила кофе, и мы еще долго-долго болтали. Я очень жалею, что сейчас от нее далеко. Я даже не могу написать ей электронное письмо, потому что она - настоящая классическая учительница, без компьютера и интернета, с ворохом ксероксов из доисторических учебников и пособий, переписанных вручную.
Ради нее, собственно, я эту историю и рассказываю.