Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

  • redis

Наши руки не для скуки (68)

Задумался, что я умел делать руками. Может рассказать про почтовые ящики, которые в школе сколачивали все мальчишки, узнав про 15 копеек за ящик? Я тогда еле натянул на рубль, а лучшие сколачиватели считали будущие рубли пачками, пока не пришел пьяный трудовик с заявлением, что все деньги переведены в Советский Фонд Мира. С тех пор не люблю шахматиста Карпова.

Или вот на заводе собирал электрические щитки. Заработал втрое меньше коллег, положил зарплату в комсомольский билет, потерял в автобусе и то, и другое. Строгий выговор, новый комсомольский, его я забыл в США, куда брал в качестве заменителя водительских прав.

Работа связистом. Свил себе гнездо из телефонных кабелей, спал во время рабочего дня. Иногда просыпался, активно прокладывал какие-то кабели и снова впадал в спячку. Если бы кот был связистом.

Самостоятельно перебрал и почистил карбюратор от Запорожца. Сам выставил угол зажигания. Покрутил в двигателе еще какие-то непонятные штучки. Повезло - знакомый мастер вернул автомобиль в рабочее состояние за небольшую сумму в десять латов.

С тех пор всегда обращаюсь к мастерам, своими руками не лезу.

Хотя нет. Был один случай. Дети вырвали из стены штангу для занавесок, вызвал мастера, тот приехал, просверлил дыру, поставил штангу. Дети повторили, мастер повторил. Дети снова. Надоело, решил чинить сам.

Собрал детей и пошли в лес, бродили час, нашли кучу палочек. Несколько дней сушил их на батарее (палочки, не детей). Потом помыл и снова сушил - делал вид, что так и надо, а не просто лень приступать к работе. Выждав полтора месяца, созвал всю семью, торжественно встал на табуретку, взял в руки отвертку и уронил винтик. Заставил жену держать штангу, детей - искать винтик и отгонять кота, сам передвинул диван подальше, подтащил табуретку поближе, снова залез, измерил глубину отверстия в стене, тут же забыл, снова измерил, заставил жену запомнить, потребовал нож и молоток - принесли, отрезал кусок палочки, залез на табуретку, потребовал молоток - потеряли, нашли у меня в кармане халата, забил палку, десять минут всем объяснял, что это называется "пробка", но не от бутылки, поплевал на руки - для солидности - сказал "вира!", подняли штангу, закрутил свою часть, не подошла, открутил-прикрутил, несколько раз, поставили! Пошел залечивать порезы и царапины, пока семья возвращает на место мебель, инструменты и моет пол.

Держится уже год.

Потому что настоящий мастер делал, с руками не для скуки
пианино в поле

Детские страшилки и приметы (65)

В деревне у нас была одна страшилка. Авторство ее установить не удалось. Скорее всего, детям информация пришла от взрослых, а уж дальше в ход пошло детское творчество.
В доме, соседнем с Ленкиным, живет колдунья. Это маленькая старушка, мать хозяйки дома, тоже старой, но не такой древней, носит она только черное, из дома выходит пасти коз.
Примета такая: если идешь мимо Ленкиного и колдуньиного дома, нужно в кармане кофты или просто внизу у бедра сложить пальцы в фигу и так идти, пока не минуешь соседский дом (пока его забор не кончится нужно держать).
Даже через дорогу от того дома всё равно нужно идти с фигой, тогда колдунья тебя не сглазит. Вроде бы ей вообще нет дела до детей, но сама встреча не сулит ничего хорошего.
Рассказывали, что она погубила своих детей и прочих родственников. Кажется, своего сына и свою мать. Они умерли!
От другого источника информации доходили сведения, что старуха была костоправом. И никого, естественно, не губила, а, наоборот, многим помогла.

Понятное дело, если идешь по делам и встретишь колдунью, может случиться плохое (не уточнялось что), но не потому что она так сделает, а просто по факту встречи. На всякий случай фигу держать обязательно.

"В колдунью" играть было весело.
Вот из зеленого домика появляется фигурка в черном с палкой в руке, за ней несколько коз. Кстати, козы у нее были стандартного окраса, не инфернальные.
Не смотрит?
Бежим, пока не повернулась и не посмотрела!

Однажды мы с подружкой решили проследить за колдуньей. Запаслись святой водой из холодильника, кажется, зарядив ею водный пистолет или шприцы (вот этот момент я сейчас, увы, плохо помню).
Оделись в маскировочную одежду.
Дошли до стадика, так назывался тогда и теперь школьный стадион, который летом никогда не использовался по прямому назначению, на нем селяне пасли скот и собирали щавель, там иногда прогуливались дети и взрослые.
Мы прокрались к высоким кустам на одной стороне стадика.
С другой стороны высился пригорок, на нем колдунья пасла коз.
Мы с подружкой долго вглядывались, пихаясь локтями. Ничего интересного не происходило,
пока вдруг колдунья не замерла надолго, глядя куда-то (не в нашу сторону!).
Это она как раз и занимается своим колдунским делом - поняли мы обе, я, прочитавшая уже несколько тематических книг про упырей и страшных колдунов, и подружка, которой и без книг всё было яснее ясного.
Мы не сговариваясь бросились бежать, на ходу брызгая святой водой позади себя.
За нами никто не гнался.

P.S.
Сейчас с улицы доносится громкое ржание коня (не иначе как коня Апокалипсиса!), поэтому всё написанное страшная правда!
А какие у вас в детстве были страшилки и приметы?

Друзья, предлагаю активно делиться ссылкой на сообщество и самим писать комментарии, тогда игра будет продолжаться. (И никакая колдунья нас не заколдует никогда! И фигу, обязательно нужно держать фигу!)
Panda

Не то, чем кажется (51)

Когда мне предложили написать на эту тему, я даже растерялась. Обычно при объявлении новой темы у меня сразу возникает в голове воспоминание, какая-нибудь история, а тут вдруг пусто. Притом, что тема-то - огогогого, вот просто основная опция и мира в целом, и, по отдельности, по образу и подобию целого, так сказать, - каждого из нас. В данном случае это вовсе не наглость - вот так обобщать про "нас", потому что это просто правда и все тут. Ничто в этом мире не является тем, чем кажется, в том числе и люди. Тут уточним, кажется, опять же, нам, людям, а наши ощущения, это, конечно, не бог весь какое совершенство. Мы даже ультрафиолета не видим. Зато красная тряпка для многих из нас красна, ну, по крайней мере пока мы на нее смотрим. Быкам и собакам, говорят, и того не дано. Ну да ладно. Все-таки мы как вид жизни на этой земле молодцы, молодец вид, неугомонный, любопытный. Где глаза подслеповаты - линзы придумали и навели, где скорости и силы не хватило - смекалкой наверстали, где вообще ничего не видим - додумаемся, домечтаем, доболтаем, заклянем, я, если честно, очень горда и счастлива тем, что меня взяли в люди. Интересно мне с ними, то есть, с вами, ну, то есть, с нами, ну очень.
И вот, значит, сижу я, весь такой конгломерат из несметного количества различных типов живых и мертвых клеток, вся из себя такая офигительная вселенная из мириадов атомов, такая типа притворщица-амеба, на семьдесят процентов состоящая из воды, даром что выглядит плотной и вовсе не водянистой, такая обана электростанция, порождающая поминутно несметное количество электрических сигналов, такой не хухры-мухры сложный и одновременно хрупкий и капризный биокомпьютер, хранящий в себе неимоверное множество файлов и руководящий одновременно тысячами операций, все такое неопознанное некто, бесстрастно смотрящее на все из глазниц, весь такой подробный фрагмент единого, а на поверхности просто такая вот зайка с кроткими глазами, и мучаюсь, что бы такое другим наикрутейшим конгломератам клеток ака вселенным ака тайно водянистым существам ака элетростанциям ака биокомпам ака неопознанным некто ака фрагментам единого, а с виду сущим зайчикам с добрыми, ну, или у кого-то, может быть, злыми глазками, рассказать про то, как что-то притворилось и только кажется. Почти парадокс, во всяком случае, ирония.
А если еще уточнить, что сижу я на, ладно, опустим болтовню про скопище атомов и так далее, просто назовем это условно диваном, да, пусть будет диван, скажем, кожаный коньячного цвета, красиво же!, в том же самом мире, где одновременно существуют мимикрия, тест Роршаха, парейдолия, гештальт-картинки, лента Мёбиуса, творения Эшера, актеры, шулера, балерина, вертящаяся, зараза, то вправо, то влево, адвокаты и политики, близнецы и двойники, в конце концов, то как-то даже неприлично сидеть и грузиться. Но я честно полдня прогрузилась и не могла ничегошеньки интересного вспомнить. Может быть потому эта тема так и трудна, что беспощадно всеохватна и безжалостно правдива, поэтому неспособный получить этой грандиозной правде подтверждение от несовершенных, надо признать, органов чувств мозг прячется прочь от нее, сбегает к упрощенным успокоительным иллюзиям.
Тем не менее, полдня тасуя файлы в мозгах, я наткнулась наконец на одно воспоминание, которое, на мой взгляд, вполне сойдет за годную для здешних баек вокруг виртуального костра историю.
Дело было так. Ходила я в то время в детский сад, так называемый комбинат, расположенный в центре большого микрорайона. Чудовищное слово, но омерзительно точное, это была довольно крупная детская "фабрика", куда ежедневно сгонялось несколько сотен дошкольников, чтобы в конце производственного процесса передать их бок о бок лежащей средней школе уже в виде укомплектованных младших школьников. К счастью сказать, производство было налажено спустя рукава и вместо конвейерных младших школьников оттуда выходили все как-то больше просто разнообразные люди.
Так вот. Поскольку комбинат был огромен и расчитан на то, чтобы собрать в себя большое количество ребятишек с большой территории, то кто-то из них неизбежно жил ближе к садику, а кто-то дальше. Я жила не то чтобы очень далеко, но все-таки не поблизости. А вот двум моим приятелям, точнее, приятелю и приятельнице, сказочно повезло: они жили рядом, в соседнем доме, в ближайшем к детсаду подъезде. Мало того, что им можно было чуть подольше спать по утрам, и не особо кутаться зимой, чтобы перебежать из двери в дверь, так они еще и получили в старших группах привилегию ходить в детский сад и домой самостоятельно, у них даже были ключи от дома!
Как я им завидовала! Путь к моему дому лежал таким образом, что невозможно было избежать дороги, по которой носились грузовики, и где не было ни тротуаров, ни переходов, ни светофоров, то есть, отпускать меня домой в одиночку было, по мнению взрослых, неактуально. Получалось, что если метельным февральским, или грозовым июньским вечером работающие в центре города родители застревали где-то в пробке городского транспорта, мне ничего не оставалось, как провожать одного за другим отправляющихся домой друзей и оставаться один на один с раздраженной, мечтающей скорее уйти домой воспитательницей.
Пока я была маленькая, я это обреченно терпела, но как-то летом в старшей группе на меня снизошло озарение. Те двое моих приятелей к тому времени уже заполучили ключи от дома и родительское и воспитательское позволение уходить из детсада самостоятельно. Но их родители, соседи по площадке, явно условились друг с другом о том, чтобы дети не сидели дома поодиночке, а ходили в гости друг к дружке, и явно все устраивали и договаривались так, что отправлялись друзья по очереди к тому из них, чьи родители в этот день раньше приходили домой. Взаимовыручка, словом. Я решила, что мне туда тоже надо, тогда необязательно торчать в саду допоздна, но не требуется и дорогу переходить. Поинтересовалась у друзей, как они к этому относятся, они отозвались с энтузиазмом, ведь на троих всегда сподручнее соображать что бы то ни было, нежели вдвоем (ну ладно, из этого правила бывают довольно массовые исключения, но не в этом возрасте), тогда мы дружно поднажали на взрослых - и вуаля! Я попала в касту избранных, в час икс гордо шествующих в раздевалку и делающих всем ручкой. Как вскоре оказалось, у той самостоятельности была жуткая цена.
В первый же вечер свободы меня посвятили в очень скверную тайну. Пока мы топали немногочисленные шаги от ворот садика до дома моих приятелей, они рассказали мне, что в соседнем подъезде на первом этаже в комнате сидит мертвец. И что они мне покажут. Стреляный садиковский воробьишка, я конечно же сперва решила, что разыгрывают, рассказывают обычную детскую страшилку. Но, подойдя к дому, ребята молча прошли мимо своего подъезда к соседнему, потянули меня за собой по узкой бетонной полоске между домом и клумбой к одному из окон, залезли на цоколь здания и шепотом позвали меня присоединиться. В животе похолодело, и я тоже залезла на цоколь.
Ну что. Там внутри было темно, никакого освещения, послеобеденная тень падала по эту сторону дома, а плотные гардины в комнате были почти задернуты, оставалась только небольшая щель меньше полуметра. И да, в полумраке было видно старинное широкое кресло. И, о да, и увы, в этом кресле сидело УЖАСНОЕ. С глазами-бельмами. Сидело совершенно неподвижно, то есть, никаких шансов, что, например, спящее, нет, оно не дышало, и не сидело, а скорее висело в одну сторону, с завалившейся на бок головой. Тело. Мертвый старик, с землистым, нет, скорее с синюшно-серым лицом, приоткрытым ртом, и, как я уже говорила, вытаращенными, но незрячими глазами.
Жарким вечером меня вдруг продрал озноб, в лицо и за шиворот свистал ледяной ветер, замерзшие пальцы онемели, ослабели, и выпустили край подоконника, я вдруг, ничего не успев понять, полетела, грянула пятками о бетон и шмякнулась спиной на клумбу, поломав и подмяв разноцветные космеи. Приятели спрыгнули следом, помогли мне подняться и отряхнуть клумбовый чернозем с задницы и сопроводили домой к одному из них, к счастью, не в ту квартиру, что соседствовала стена к стене с жутким склепом, в другую.
Честно говоря, мне было непонятно болезненное оживление моих друзей. Мне было просто хреново, я не знала тогда слова "развидеть", но развидеть, забыть это вот, вернуться к блаженному состоянию неведения хотелось отчаянно, и, как я понимала, несбыточно. А они возбужденно поведали, что заглядывают туда уже несколько дней, по подсказке дворовых ребят постарше, которые обнаружили "это" случайно, в то время как пробирались, играя в "Выше ноги от земли, по цоколю из "домика" в "домик" (кстати об играх, вот еще одна). И он все сидит, все в той же позе, точняк мертвый. А может убитый! "Все рéбя в нашем дворе знают!"
Почему-то нам не пришло в голову рассказать все взрослым. Наоборот, когда пришли домой и загремели на кухне кастрюлями родители нашей подружки, мы стали шептаться потише, а когда мой отец пришел за мной, то, шагая рядом с ним, я, вся окаменевшая и до сих пор промороженная, делано-беспечным голосом отвечала на малозначительные вопросы. Очень хорошо помню ощущение тупика при столкновении со взрослой, казавшейся глуповатой, недальновидностью, как можно так наивно радоваться какой-то чуши и трепаться о сущей ерунде, в то время как смерть притаилась рядом, в то время как для меня разверзлись такие врата, от воспоминания о которых небо серело и сужалось до щели, через которую скалилось тусклое солнце.
Жуть продолжалась еще пару дней.
Кажется на третий мы в очередной раз подошли к окошку и увидели, что оно приоткрыто. Это, сами понимаете, означало выход на новый левел, хрупкая, но все же непроницаемая и создающая иллюзию защищенности преграда стекла больше не существовала. Кроме того, еще с земли мы видели, что занавески в комнате полностью раздвинуты.
Мы очень долго не решались забраться на цоколь, подбадривали друг дружку, и тут же шли на попятный, "канили", холодея, представив себе, ЧТО нас там ждало. Наконец-то, видимо, притерпевшись к страху, разом залезли на узкий крашеный кант и разом глянули в зев отчаяния, ну да, пути назад нам точно не было. Честно говоря, пальцы у меня снова были ледяные и тело мое уже предварительно было целиком и полностью готово тикáть, поэтому надолго меня не хватило, я заглянула ТУДА - и пальцы сразу же сокользнули с подоконника. На этот раз я не упала, а соскочила боком, зубы, правда, клацнули от отдачи в пятки.
Но, собственно, там нечего было бояться и было слишком все очевидно. Приятели свалились вниз за мною следом. Мы озадаченно уставились друг на дружку. Потом снова сразу полезли на цоколь.
То, что в темноте выглядело большим старинным креслом с подлокотниками, при свете оказалось невысокой старинной же "горкой" для посуды, а то, что в темноте выглядело сидящим в кресле телом, была вовсе куча какого-то шмотья на стуле, стоящем перед горкой. А голова - это была какая-то куртка, что ли, лежащая НА горке, с блестящими пуговицами-глазами, с полуоткрытым краем-ртом, знаете, такая из плащевки светлого сероватого оттенка. Ошибиться было невозможно, совпадение было исключено, форма, цветá, положение не оставляло сомнений - это было "оно", оказавшееся обманом зрения, иллюзией.
Я никому не желаю достигнуть той степени ужаса, которую нам выпало пережить в те дни, но если уж кому-то неизбежно доведется оказаться в столь жуткой ситуации, я искренне ему желаю в завершение прочувствовать подробно, до нюанса, до мелочи, так, как мы почувствовали тогда, каждый сияющий миг, каждую счастливую секунду нового блаженного бытия, когда отчужденное, задыхающееся, немеющее от ледяной хватки близкой смерти тело вдруг мгновенно включается в пляску жаркого дня, вновь наливается теплом, улыбается свету, расправляется, дышит, начинает смеяться, визжать и вопить, бежит, скачет, кружится, распевает, хохочет. Потому что это его вообще-то главное дело, провозглашать, да что там, орать до царапин в глотке: "Да здравствует жизнь!"
  • redis

Человек с бомбой в голове (30)

Тема, честно поставившая меня в тупик. На вопрос, кто с бомбой в голове, я бы ответил - Илон Маск, но мы с ним не знакомы, писать не о чем. Потом подумалось о знакомых писателях - в голове писателя живут миры, а в мирах есть бомбы. Но рассказ из этого не выжмешь.

Тут я вспомнил, что у меня есть сестра, у нее есть муж, я его считаю швагером, он себя считает Виталиком, и мы все знаем про бомбу в его голове.

- Я купил дачу! - радостно сообщил швагер после того, как лишился арендованых шести соток - Сарай, фундамент и пруд! - и он показал почему-то черно-белую фотографию унылого заснеженного поля с покосившимся черным сараем, - Всего сто километров от Риги!

Тут надо пояснить, что в нашей маленькой стране не строят автобаны лишь потому, что разогнавшись и проехав сто километров, трудно не сбить пограничный столб, а сто километров для рижанина, это как поезд Москва-Иркутск для россиянина.

Быстро выяснилось, что из удобств в сарае лишь дырявая крыша и такие же стены, на фундаменте ничего нельзя строить, и не очень понятно, как вдохнуть жизнь в это нерусское поле.

Однако, у Виталика в голове оказалась та самая бомба. Как только на календаре наступал более-менее весенний месяц, Виталик ехал "на дачу" и пилил, строгал, варил, крутил, ломал и чинил, восполняя недостаток финансов нечеловеческим трудом на благо малой родины.

В первый год он сделал в сарае, переименованном в "дом" электричество. Еще год - появилась холодная вода. Потом она стала горячей. Второй этаж сарая превратился из склада мертвых досок в две оборудованные спальни - поменьше и потеплее для детей, побольше и похолоднее для нас. Виталик сделал полноценную кухню, залил бетоном полы, перестелил крышу, залатал стены, построил беседку, детский штабик, туалет, переложил теплицу, поставил бассейн...

И на свет начали приползать люди. На даче нарисовалась куча детей, какие-то коллеги-собутыльники, родственники, знакомые, кот с друзьями.

Моя жена каждое лето снимала с детьми дачу в Юрмале, но однажды, решив устроить ревизию нашему сараю, так и зависла там до конца лета, а на следующее лето уже не снимала никакую Юрмалу, переселилась в сарай, купила себе соломенную шляпу, велосипед с багажником и белые штаны, ведет сельский образ жизни, в Ригу пару раз за лето по делам.

А бомба в голове хозяина поместья не может почивать на лаврах, сидя в шезлонге и потягивая пиво. В этом году бомба решила строить башню в три этажа с баней внизу и обсерваторией наверху. Верю, что получится. Бомба, она такая.

Ну а я в три на дачу, всего-то сто километров от Риги
Россия-Украина

Запомнившиеся соседи (18)

Соседей у меня было немало. До двенадцати лет мы жили в роскошной питерской коммуналке, с высоченными потолками и тараканами на кухне. Иногда мне нравилось представлять себе, какой могла бы быть жизнь в этой квартире, останься там всего одна семья. Желательно, конечно, наша. Хотя, нас было всего трое, мы бы потерялись в этих комнатах, но все равно иногда мечталось.

Но мечты мечтами, а народу в квартире было много — от прекрасной Полины Порфирьевны, единственной, кто остался из прежних, дореволюционных еще, хозяев (ее я помню очень смутно, она умерла, когда я была совсем маленькой), до хрестоматийных коммунальных алкашей, устраивавших попойки с драками и, к счастью, до усрачки боявшиеся моего папу и его здоровенных друзей-геологов. Пока он был в городе, они скандалили только на своей территории, а вот летом, когда мы с мамой уезжали в Алма-Ату, а папа — в поле, они, по рассказам соседей, принципиально били друг другу морды под нашими запертыми дверьми. Наверное, что-то доказать хотели.

Был там и ветеран-инвалид (его семья довольно скоро получила отдельную квартиру), и баба-яга, подслушивавшая под дверями, и коллекционер, у которого жулики выманивали отличное собрание открыток (в конце концов он плюнул и подарил несколько подборок мне).

А самой близкой стала Елизавета Васильевна.

Я помню даже ее год рождения — 1905. В детстве это мне казалось удивительным: Кровавое воскресенье, первая революция, черт-те что творится — а где-то здесь же, в Петербурге, рождается девочка Лиза, живет себе обычной детской жизнью — и в то же время не совсем обычной. У нее сохранились некоторые дореволюционные книжки со старой орфографией, она давала их мне читать. Я довольно быстро освоилась с «ятями», но переводные книжки, вроде «Карлсона», да и советские, если честно, были интереснее.

А вот картинки мне нравились. Еще нравился быт — приключений у этих детей с картинок было мало, зато у них были удивительные игрушки, картинки, развлечения. И наряды были хороши — я тоже хотела такие платья и шляпки. Конечно, потом я честно вспоминала рассказы о Ленине, Мальчиша-Кибальчиша и рассказы воспитательниц о том, что до революции было очень плохо. Но платье все равно хотелось.

Семнадцатый год Елизавета Васильевна уже помнила хорошо. Как-то я ее спросила — а как оно было? Что больше всего запомнилось?
Соседка подумала и сказала:
- Комод.
...Был второй, что ли, день революции. Лизе нужно было дойти до родственников. Транспорт не ходил. Девочка шла пешком по промозглому Питеру, довольно долго шла… И вдруг почувствовала, что надо бежать. Неважно куда, просто бежать.
И она рванула на другую сторону улицы. Очень вовремя, потому что на то место, где она только что была, с грохотом приземлился пузатый комод.
На балкон выскочили какие-то люди. Им было весело. Нет, они не пытались убить девочку комодом — им просто нравилось громить квартиру и швырять мебель в окно. Развлекались.
Так ей революция и запомнилась — комод, летящий со второго этажа на мостовую.

Но она мало о себе рассказывала. Я знала, что ей чертовски трудно было поступить в институт — из-за происхождения. Что она хотела быть врачом, а стала, в конце концов, химиком-фармацевтом. Что в войну была офицером — но что за чин, не сказала. О ее семье мы тоже знали мало: однажды, когда надо было заполнить какие-то документы, она обмолвилась: «Пишите — вдова», но про мужа своего ничего никогда не говорила. Что стало с матерью, или сестрами, тоже не рассказывала. Детей у нее не было. Была, правда, племянница, а внучатый племянник — на год старше меня, - даже как-то жил у нее целую неделю на каникулах, но чаще она бывала одна.

Елизавета Васильевна быстро с нами сблизилась. Мы обменивались газетами, она водила меня в кино на детские сеансы, а потом и в театры. «Евгения Онегина» я впервые услышала в ее компании. Она бывала на всех выставках и премьерах, старалась прочитать все новинки. А после театра, или кино, мы шли в кафе. Благодаря ей я узнала, что мороженое бывает не только в стаканчиках, брикетах, или на палочке — его, оказывается, можно было есть из вазочки! Почему-то родители меня в мороженицу не водили. Маме вообще не нравилась идея есть вне дома, папа иногда покупал мороженое, но обычное, в упаковке. А с Елизаветой Васильевной мы уплетали горы мороженого - «сто граммов мало, двести — много. Берем по сто пятьдесят, с сиропом».

Но без кино и мороженого с ней тоже было интересно. В ее крохотной комнате можно было разглядывать альбомы с репродукциями, или листать комиксы о Бастере Брауне. В канун Пасхи она всегда звала меня красить яйца — Елизавета Васильевна виртуозно обматывала их линючими тряпочками и бумажками, которые бережно хранила от весны до весны, - закрепляла тряпки нитками, желательно, тоже хорошо линяющими. Потом эта конструкция заворачивалась в луковую шелуху, завязывалась в марлю и отправлялась в кипяток. Потом мы освобождали их от тряпок, спорили, какое вышло красивее и осторожно закрашивали оставшиеся белые пятнышки. Получалась невероятная красота, на яйца словно нанесли геологические карты неведомых земель. Именно геологические — на них скорлупа была похожа больше всего. Однажды получился почти глобус — мой двоюродный брат на яйце даже Африку нашел.

Я чувствовала ее «своей», куда больше, чем многих кровных родственников. Однажды я даже сказала любимому кузену:
- Сенечка, приезжай! Познакомишься с моей бабушкой, Елизаветой Васильевной!
- Какая она тебе бабушка? - возразила мама.
- Соседская! - отрезала я.
Ну а что, мои бабушки жили далеко, а она — рядом. Даже из детского сада меня забирала несколько раз. Иногда, благодаря ей, можно было детский сад вообще пропустить.

Не скажу, что мы во всем сходились. Думаю, желания книжки писать она бы не одобрила. Время от времени до меня долетали какие-то рассказы о родственнице, невесть зачем пошедшей в Серовское училище (она могла бы поступить в институт!). Еще она совершенно не принимала идею держать домашних животных. Но я все равно не была ни художницей, ни музыкантом, да и животных в доме не было.

Зато она понимала, что есть нужно то, что нравится. Что любимые книги важнее учебников. Что вопрос «что ты любишь» серьезнее, чем «что тебе было задано на дом». Что я не притворяюсь, когда мне плохо, грустно — а я не знаю отчего.
Даже если она не принимала и не понимала того, что было важно для меня, то все равно поддерживала. Когда мы уже давно жили отдельно, и бывали у нее лишь изредка, она вырезала из газет статьи про рок-музыку и бережно собирала для меня. Не любя при этом и не понимая саму эту музыку.

- И что все так вызверились на «неформалов»? - пожимала она плечами, разглядывая какого-нибудь панка, - в наше время было общество «Долой стыд». Ходили голышом. И никто от этого не умирал.
И она рассказывала смешную историю о том, как две дамы заявились на какое-то выступление писателей одетыми в рыбацкие сети. И как Алексей Толстой и кто-то еще молча сняли пиджаки, укутали дам и мягко выставили вон.
Или про спектакль Мейерхольда «Ревизор». Когда Анна Андреевна сурово выговаривает дочери: «перед тобою мать твоя», отчетливо упирая на слово «мать». Ползала негодует, а та половина, что помоложе — рукоплещет. У них тоже было весело.

Мне было интересно, но мы все равно отдалялись. Но ни я, ни родители, ее не забывали — иногда к себе приглашали, иногда забегали к ней. Часто перезванивались. Сначала часто — потом реже.

Тогда она начала писать мне письма. Нерегулярно — захотела поговорить, написала, сунула листок в конверт. Иногда в конверте оказывалась вырезка из какой-нибудь газеты. Елизавета Васильевна по-прежнему собирала для меня статьи… некоторые темы мне уже наскучили, но ей я об этом не говорила. Звонила, благодарила.

Кроме слов я больше ничем отблагодарить ее и не могла. За все годы нашего знакомства она приняла одну-единственную банку варенья, из ягод, которые мы собирали на даче. И то не сразу. Никаких подарков, никаких цветов. Никакой помощи. Нет, врача не надо. Не надо вообще ничего — давайте лучше вместе сходим в театр.

А жилось ей несладко. Когда-то хорошая пенсия съежилась, здоровье тоже сдавало. Отношения с соседями по квартире портились, потому что Елизавета Васильевна не хотела никуда выезжать. Находились покупатели, готовые расселить жильцов по небольшим отдельным квартирам. Ей не хотелось переезжать. Может потому, что уже привыкла к Васильевскому, перебираться в чужой район, еще и спальный, было боязно. А может потому, что не хотелось вытаскивать наружу свой скромный быт, все эти шкафчики, старый приемник и пожилой телевизор, какие-то памятные сувениры, давно уже никому не нужные. Всю свою долгую жизнь, которая умещалась в небольшой комнате… Но это уже мои фантазии. Переезжать она отказывалась, съезжаться с родней — тем более. Так и жила.

А потом так получилось, что мы ей не звонили месяца два. Закрутились, нам тогда было несладко, а потом, чуть выдохнув, спохватились: что-то Елизавета Васильевна давно не проявлялась.

А Елизаветы Васильевны больше не было.

В одном из писем — не в последнем, хотя это было бы красивым завершением истории, но нет, просто в одном из писем, - были слова: «Оля, ты мне — как внучка».

Так что соседская бабушка действительно оказалась бабушкой. Я не ошиблась.
чингизид

Мои первые книжки (2)

Когда мне было три с половиной года, в нашей семье произошло драматическое событие: выяснилось, что я умею читать.
Как, почему, кто виноват, неведомо. Семья у нас была недостаточно интеллигентная, чтобы учить чтению трехлетнего ребенка. Родители, бедняги, даже обрадоваться этому открытию не смогли. Наоборот, огорчились. Их с самого начала пугали, что поздние дети часто бывают дебилами, и моя паранормальная способность к чтению, будучи вопиющим отклонением от нормы, показалась родителям верным признаком обещанного дебилизма. "Ну вот, - подумали они, - началось".

Будучи людьми отчасти склонными к фатализму, мои родители решили игнорировать прискорбное происшествие, жить как будто ничего не случилось, и никаких книг, кроме специальных детских с дебильными стишками* и картинками мне не давать. Вдруг само рассосётся?
Но не рассосалось, нет.

В доме у нас в изобилии были журналы. Папа выписывал журналы "Наука и жизнь" и "Крокодил". Еще был журнал "Работница", который выписывала мама, но журнал "Работница" меня страшил. Там помещались выкройки для шитья, которые казались мне схемами путей в космос, будешь долго такие рассматривать, не заметишь, как окажешься на другой планете. А в космос и на другую планету мне почему-то с раннего детства активно не хотелось. Наверное потому, что я поздний ребенок, а значит хотя бы в чем-то дебил. Ну и почему бы мне не быть дебилом именно в области космических путешествий. Это довольно удобно. Не каждый день необходимо уметь космически путешествовать, я имею в виду.

В общем, космические журналы "Работница" были для меня табу. Оставались журналы "Крокодил" и "Наука и жизнь". С моей тогдашней (трехсполовинойлетней) точки зрения они были восхитительны. И целиком удовлетворяли мои читательские потребности.
В журнале "Крокодил" были карикатуры и анекдоты, которые казались мне не "смешными" (боюсь, у меня тогда просто не было представления о "смешном"), а обычными историями из жизни взрослых - так вот, оказывается, как они живут, когда я их не вижу! Ладно, будем знать.
В журнале "Наука и жизнь" было много непонятных слов. Они как-то очень удачно перемежались с немногочисленными понятными словами, это помогало удерживать мой читательский интерес. Хотя непонятные слова были прекрасны сами по себе. Я до сих пор помню, какое впечатление произвело на меня слово "митохондрии". Мне до сих пор кажется, это название тайной столицы королевства фей.
Боюсь, такой круг чтения лег в фундамент моих представлений о жизни. И его теперь из этого фундамента не изъять.

Но большинство имевшихся в доме книг были мне недоступны. Они стояли в шкафу "стенка", занимая там верхние полки. Как назло!

В возрасте пяти лет мне удалось найти инженерное решение этой проблемы и даже осуществить его на практике: оказалось, если поставить рядом со шкафом "стенкой" стул и влезть на него, можно дотянуться до полки с книгами**. И достать оттуда все, что душа пожелает. Вернее, что-нибудь с краю, чтобы легче было запихать это назад.

С краю у нас стоял двухтомник Уэллса и другой двухтомник "Война и мир". Романы и рассказы Уэллса сразу показались мне чистой правдой. Я помню, мне несколько лет хотелось расспросить родителей про войну с марсианами и выяснить, не тогда ли мой папа остался сиротой? Но врождённое чувство такта не давало мне затронуть эту болезненную для них тему. Если сами не вспоминают (о Великой Отечественной воевавший папа вспоминал часто, легко и охотно), значит, что-то очень уж страшное им пришлось тогда пережить, - думал тактичный поздний ребенок-дебил в моем лице.
Мне уже наверное лет десять было, когда случайно выяснилось, что никакой войны с марсианами не было. Уэллс все наврал!
"Война и мир", напротив, показалась мне сказкой, типа "Старика Хоттабыча", только гораздо скучнее. Нет, ну в самом деле, чудес не бывает, не могут настоящие люди так жить! Балы у них какие-то, лошади по городу бегают, слуги у всех. И взрослые люди друг с другом на несуществующем выдуманном языке говорят. А страшный завоеватель, которого зовут как пирожное, это уже вообще ни в какие ворота. Юмор юмором, но надо знать меру, я так считаю. Это же надо было выдумать: император Наполеон! Фантазер этот ваш Лев Толстой.

На верхних полках шкафа "стенка" было ещё много интересных книжек. Но они, получается, уже не очень первые. Даже не вторые. А пятые, шестые и сто сорок восьмые, например.

Важно, впрочем, не это. А то, что когда меня наконец отдали учиться в школу, на торжественной линейке под лозунгом "Первый раз в первый класс" каждому первокласснику подарили по книжке. Вот эти вот детские, большого формата, с картинками и огромными буквами чуть не в пол-страницы. Нам сказали, что если мы будем хорошо учиться, мы сможем эти книжки в конце учебного года сами, без помощи взрослых прочитать.

Мне тогда досталась книга "Три поросенка". И вот за это оскорбление мне до сих пор хочется отомстить. Но уже, пожалуй, некому.

______________________

* Один стишок про душистый горошек я помню до сих пор:
Спросили мышек, веселых крошек:
- Скажите, мышки, то чей горошек?
Сказали мышки: - То наш горошек,
Такой веселый, такой хороший.
Пусть он невкусный, пусть он несладкий,
Но в нем мышата играют в прятки.

И вот как, спрашивается, как удалить это из своей головы?!

** Ответ на вопрос: куда смотрели родители? - прост. Их не было дома. Папа каждый день ходил на службу, работать советским оккупантом. А мама через день ходила работать кочегаром в котельной, которая отапливала наш дом. Она уходила несколько раз в день примерно на час-полтора. Меньше, чем хотелось бы мне, но все равно многое можно успеть.
А по субботам и воскресеньям родители ходили в кино и на концерты. В наше время детей вообще не боялись оставлять одних дома, даже дебилов. Только спички тщательно прятали перед уходом, но я, кстати, знаю, куда.
old
  • r_l

Бесконечная эстафета "Время и место"

Что-то давно никто историй не рассказывал, и хотя платформа не вполне удобна, я решил запустить марафон рассказов.
Правила такие:
1. я опубликую в ближайшее время здесь некоторую историю, в конце предложу желающим рассказать истории на ту же тему (например: "как я впервые лечил(а) зубы" или "самая странная очередь в моей жизни", я еще не придумал, какую тему выберу);
2. в течение недели желающие будут рассказывать истории, через неделю я выберу историю, автор которой получит право рассказать новую историю на другую тему (например, "чего я боюсь больше всего" или "как я выучился/выучилась читать");
3. читатели расскажут свои истории на ту же тему, автор выберет нового ведущего рассказчика, тот расскажет новую историю на новую тему - и так далее.
Конечно, можно было бы включить прямую обратную связь с голосованием читателей, но у индивидуального выбора есть свои бесспорные преимущества.
Тема, на которую предлагается рассказывать свои истории, должна быть вынесена в заголовок корневой записи.
Покуда вот чего скажите: как лучше сделать - дать выбирать новую тему самому рассказчику или позволить каждому рассказчику определять тему для преемника? Тут есть свои опасности (например, кто-то выберет тему "как я рожала десятого ребенка" или что-нибудь вроде этого), но ведь можно положиться на разум потенциальных победителей, да?
  • kykydim

Как я катался на лыжах

В этом году я спросил себя, правильный ли я пацан? И сам ответил: правильный. А куда едут правильные пацаны на новый год? Конечно во Францию, кататься на лыжах!!! В Куршавеле я уже бывал, хотя, натурально, все правильные пацаны катаются там. Я же, в погоне за новизной, направил лыжи в альпийскую деревушку Ла Плань, расположенную, впрочем, от пресловутого Куршавеля на соседней горе.
Я просто обязан был сказать про Куршавель, а то бы вы подумали, что я неправильный пацан. А так – сказал что рядом с Куршавелем, и сразу все понятно.
С собой в Ла Плань я взял свое нехитрое лыжное снаряжение – ботинки, складные палки, оставшиеся у меня от попытки зимнего горного туризма, и горнолыжные очки, которые я из жадности не покупал, а коварно позаимствовал у тестя, знатного горнолыжника. Вот про очки, собственно, и история.
Очки были (и собственно, есть) непотеющие. Естественно, в первый же сильный снегопад они запотели, и во время крутого спуска с 3-х километровой горы я видел не далее спины (да и то, размытой) впереди идущего лыжника. Когда ты несешься по длинному крутому спуску на скорости, и не видишь, куда едешь, это как-то, эээ, расстраивает.
И, во время остановки, я гордо протер очки изнутри пальцем в перчатке, и потом еще несколько раз повторял эту операцию. И в конце концов, понял, что так кататься невозможно. Вывод напрашивался сам собой: нужны новые очки!!!
Решение было принято, и я, отлучившись в центр деревни, приобрел там новые очки, с двойной линзой, специально для катания в сильный снег и сконструированной для сопротивления запотеванию. Новыми очками я гордился, и напялил их в следующее же катание. К моему изумлению, они запотели, и я, сняв их, стал элегантно протирать их изнутри пальцем.
- Что ты делаешь! – воскликнула жена.
- Что?!
- Их протирать нельзя!!!
- Как? Почему?
- Там же внутри специальное покрытие!

В доказательство, жена по возвращении продемонстрировала мне инструкцию, в которой на самом деле было строго-настрого указано очки не протирать. Что она мне строго и приказала.

На следующий день, я вышел на катание сам. Гордо покорив пару вершин, я почувствовал, что продрог. Но очки вели себя безупречно. «Ну, еще один спуск, и домой» - подумал я, усаживаясь на подъемник. Тут-то меня и подстерегала опасность. Прячась от ветра, я натянул матерчатую маску на нос, от чего очки наконец-то запотели. Ну ничего, подумал я. Помня про запрет о протирании, я просто снял очки, надеясь что на воздухе они просто высохнут. Коварные очки не высыхали. Я зачем-то подышал на них, но туман от моего дыхания испарился, а былое запотевшее место никоим образом не изменилось. Подняв голову, я обнаружил, что подъемник подходит к концу. Я аккуратно тронул очки пальцем – о ужас!!! То, что раньше было местом запотевшим, теперь было местом замерзшим. Очки были покрыты изнутри корочкой льда.
Водрузив очки на место, и сойдя с подъемника я понял, что не видно почти ничего, кроме узенькой полоски сверху. Поразмыслив, я решил, что нарушать запрет жены на трогание очков пальцем я не могу. Пусть я умру, пусть дети мои останутся сиротами, но изнутри очков пальцем я не трону. Ибо слово жены превыше всего. И важнее.
Нагнув, как баран перед атакой на ворота, голову вниз, я, через узенькую незамерзшую щелочку сверху, лицезрел склон передо мною. Близкий к отвесному, длиной (которая выглядела скорее как высота) метров 700, он был покрыт буграми и лыжниками, которые с разной скоростью спускались вниз. Опустив голову еще ниже, чем баран, я, глядя через щелочку между льдом и краем очков, ринулся вниз. Как летчик Гастелло на вражеский паровоз, я пикировал на ничего подозревающего дедушку, совершающего осторожный поворот на круче, но в последний момент, разглядев его, повернул, что бы обнаружить что лечу на ребенка лет 10, который со страхом в остолбенении взирал на мою 110 килограммовую тушу, несущуюся на него во весь опор. Как по волшебству, в моем сознании возник образ инструктора, который поднял к верху указательный палец, сказал с французским акцентом: «выпгамись, поверни пагалель, и пгисядь». Мистическое действо помогло мне выполнить быстрый разворот и ребенок был спасен. Я огласил окрестности победным криком «бе-е-е-е-е!», чем завершил соединение с образом барана, завершил спуск. К концу склона лед мистическим образом растаял, и я прозрел. А запрет жены на трогание очков пальцем так и не нарушил. И это – самое главное.
Борат
  • novelov

Глава 3. Прелюбодеяние


C:\Documents and Settings\Рафаил Романов\Мои документы\Прелюбодеяние.doc
Плоды просвещения
Либретто оперы

Действующие лица
Мария Ивановна
Вася
Маша
Миша
Дима
Хор учеников


На сцене – по центру – три парты. На них стоят стулья. Слева от парт – доска. На доске – большая плакат «ПОД ЗНАМЕНЕМ ЛЕНИНА, ПОД ВОДИТЕЛЬСТВОМ СТАЛИНА – ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА!» Правее – надпись мелом «УЧИТЬСЯ, УЧИТЬСЯ И ЕЩЕ РАЗ УЧИТЬСЯ!»

Под «Лебединое озеро» справа на сцену выходят ученики. Все – в балетных пачках. Исполняют танец лебедей. Тихо переговариваются между собой, расставляют стулья, рассаживаются.

Вместе с «Лебединым озером» чуть слышно, а затем все громче и громче звучит «Полет Валькирий». Входит Мария Ивановна. На ней рогатый шлем. Длинная русая коса достает до земли. В руках у Марии Ивановны – копье и щит. На щите изображен гомосексуальный половой акт.

Мария Ивановна

Привет, детишки!
Я пришла!
Откройте книжки!
Детвора!
Я что читать вам
Задала?

Дети

Параграф пять.
Страница восемь.
Там прочитать
Стишок про осень.

Мария Ивановна (свои слова сопровождает ударами копья о щит)


Какие все-таки вы молодцы,
Достойные ребята!
Продолжим то, что начали отцы,
Продолжим, октябрята!

(указывает на доску копьем)

Нам Ленин завещал дойти до звезд,
И мы дошли! Ваш дядя,
Любимый брат наш, Юрий, занял пост,
На ваших дедов глядя.

Но хватит нам уже болтать,
Давайте-ка стишок читать!
Кто хочет? Вася, ты? Давай!
Но с выражением читай!

Вася (встает на стул)

Блядун уже пришел - уж вот он и срывает
Юбчонки тонкие с нагих своих блядей;
Дохнул осенний хлад - но хуй не замерзает.
И спермы все бежит белесый тот ручей,
Но вот уж член поник; и блядь вдруг отрезает
Тот баобабов ствол, что был недавно в ней,
И, оргазмируя от бешеной забавы,
Две сучки оставляют труп на дне канавы.

Мария Ивановна

Прекрасно, Вася! Молодец!
Ты в этом классе – лучший чтец.

Маша

А как же я? Вы говорили…

Все

А я? И я? И Дима тоже…

Мария Ивановна

Меня во лжи вы укорили,
Но сомневаюсь, чтоб похоже

Хоть кто один из вас читал.
Но так… Сказал и доказал!
Кто хочет? Миша, ты? Давай!
Но с выражением читай!

Миша (встает на стул)

Когда косматые хуины
Разрушат целкость юных плев,
В багрец оденутся вагины,
Зальются спермой лона дев.

Мы не грустим, кончая снова,
Не нам рожать среди зимы,
И глас бастарда нажитого
Едва ль хоть раз услышим мы.

Миша спускается. Все аплодируют. Из-за сцены выбрасывают лавровый венок. Миша подбирает его.

Мария Ивановна

Готова я признать – ты лучший!
Не ожидала от тебя!
Но может кто сказать: «Он худший!»
И показать в красе себя?

Дети

Его венок – по праву!
Нам Миша всем по нраву!

Мария Ивановна

Ой, батюшки, уже звонок!
Мы переходим к плану МОК!

Миша надевает венок. Ложится на парту. Мария Ивановна подходит к нему. Звучит «Вальс цветов». Дети танцуют вокруг Миши.

Мария Ивановна срывает пачку с Миши. Миша лишен половых признаков. Вместо полового члена и яичек – огромный шрам. Мария Ивановна несколько раз бьет по шраму острием копья. Миша кричит. Кровь раскрашивает белые пачки танцующих детей.

Мария Ивановна

Дай мне учить тебя, любя!
За мной в возвышенные сферы
Последуй! Полн любви и веры!
Иди же вслед, забудь себя!

Копье проходит сквозь Мишу и пробивает парту; древко выходит из Мишиного тела подобно эрегированному члену.

Дети (продолжая танцевать)

Лишь символ – все бренное,
Что в мире сменяется;
Стремленье смиренное
Лишь здесь исполняется;

(Дети поднимают на руки Марию Ивановну)

Чему нет названия,
Что вне описания,
Как сущность конечная,
Лишь здесь происходит,
И женственность вечная
Сюда нас возводит.

FINIS