Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

кит

А мы-то думали! А оно-то оказалось! (59)

Я была классе в 5-м, а может быть в 6-м. Раз в неделю с нами случалось всеми ненавидимое рисование. Там мы вырезали ангелов - из мыла, по алгоритму. Меня такое времяпровождение несколько удручало, поэтому я старалась опаздывать на уроки сизо минут так на тридцать из сорока возможных.

Среди года мыльное занудство вдруг закончилось – к нам пришла новая учительница. Она просто давала задание и оставляла нас с бумагой и карандашами. В конце урока она ходила по классу и говорила каждому что-нибудь про получившийся рисунок. Никакого step-by-step и стояния над душой. И я не помню, чтобы кто-то не любил её уроков; даже я, тогда ненавидевшая «бесполезные» предметы, рисовала с удовольствием. Хотя в первое время всё же опаздывала, по привычке.

И вот однажды тихонько просачиваюсь на своё место, урок уже идёт минут пять-семь, все рисуют. Я какое-то время наблюдаю, как работает мой сосед, – он левша и рисует потрясно.
- Что делаем? – спросила я его через какое-то время.
- Город, - буркнул он, не отрываясь от листа.

В тот день я почему-то была настроена рисовать по-взрослому и лучше всех. «Лучше всех» – это как? Разумеется, «лучше всех» - это как моя сестра. Сестра в то время рисовала миры Стругацких. Terra Incognita. Иллюстрации к стихотворениям Бальмонта – «Живите, живите – мне страшно – живите скорей». Историю любви розы и меча. Мир внутри песочных часов. Всё это, выполненное простым карандашом, казалось мне невероятным (да и сейчас таким кажется). Я понимала, что так_и_такое мне не нарисовать. Но всё-таки.

Беру простой карандаш (цветные – это несерьёзно), на горизонтально расположенном листе рисую дома-конусы, направленные в небо. На вершине каждого конуса – по глазу. Глаза открыты, вместо зрачков – молнии. Соединяю некоторые ресницы тонкими линиями-проводами. По земле, между домами-конусами запускаю дороги – их сеть выглядит как отражение переплетений ресничной паутины в небе. По мере сил делаю конусы объёмными, набрасываю на город тени.
На этом прозвенел звонок, увы. Я не успела пририсовать двери своим конусам-домам. Но не слишком расстроилась - пусть обитатели города влетают-вылетают через окна или ходят сквозь стены.

Встряхиваюсь, оглядываюсь – у всех вокруг яркие домики-улочки-школы. Задумываюсь, чего это все такие нудные. Делюсь этим соображением с соседом.
- Так это, - говорит он, - надо было рисовать город мечты.
- Мечтыыы?
- Мечты. А что, я не сказал?
Может, не сказал, а может я прослушала этот нюанс. В любом случае, уже ничего не поделаешь, да и не особо хочу. Оглядываюсь - ко мне как раз подходит учительница, смотрит на рисунок слегка встревоженно и говорит мне тихо так: «Интересная работа. Можно я возьму её с собой?».
«Ну да», - говорю. И думаю, что всё не так плохо, наверное. Совсем ужас она бы не стала забирать, зачем ей.

Через неделю было родительское собрание. Мама вернулась оттуда не вполне спокойной и, потрясая моим рисунком с городом глазастым, поинтересовалась: «Это что? Ты у нас нормальная?»
- Ну да, – говорю.
На том и порешили.

Я вряд ли бы об этом вспомнила, если бы мне вдруг со словами «тебе надо» не дали «почитать» книжку Шона Тата «The Arrival». Это история в картинках, большая её часть происходит в городе с домами-конусами.
Как будто в знакомых местах побывала, а там всё в порядке. Так хорошо.
кит
  • sun_bat

Как мы играем (50)

Спасибо, это богатейшая тема, на игры мне в последние годы везёт. Долго выбирала, о которых рассказать, в итоге остановилась на двух.

Игра-1.

Как-то раз в мою голову пришёл литературно-танцевальный джем.
С обычным танцевальным джемом всё относительно просто – люди под музыку или без неё танцуют контактную импровизацию - такой замес из современного танца и айкидо. По сути это танец, в котором нет заученных движений; из айкидо берутся только некоторые принципы работы с весом.

Мне же хотелось джем под текстовый аккомпанемент: можно танцевать, а можно читать громко, тихо или вообще про себя принесённое с собой или приглянувшееся на месте. Или просто слушать-смотреть. Идея мне самой казалась сырой и странноватой, поэтому я около года держала её при себе. Но однажды после танцевального марафона, опьянев от 24-х часов танца, всё же проболталась новым прекрасным знакомым. Одна девочка поймала меня на слове и говорит – давай сделаем! И я согласилась.

Мы заранее позвали друзей и знакомых. Попросили их подготовить тексты, которые, с которыми, о которых хочется танцевать. Или  читать для танцующих. Сами распечатали своё любимое. Взяли с собой книги и музыкальные инструменты.
И вот. Парк Коломенское, конец августа, очень солнечный воскресный вечер. Люди танцуют, читают, валяются на траве, играют музыку. Кто-то не может выбрать между танцем и текстом – танцует с книгой в руках, читает вслух.

В какой-то момент ни у кого не остаётся свободных конечностей, чтобы держать книги или листы – все танцуют. Приходится цитировать по памяти. Под конец джема мы добираемся до верхних поддержек и Бродского.
Глазами прохожих это выглядит примерно так. Люди летают по друг дружеским плечам. Встают на руки и кувыркаются в траву - никто уже не опасается позеленить одежду. Перетекают друг по другу. При этом все они произносят – кто-то еле слышно, кто-то почти криком: "Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря...".
Мы танцуем вслух все стихи Бродского, которые кто-нибудь из нас знает наизусть (почему именно его – без понятия, так получается, «the moment is structured that way»). Начинает темнеть.
«Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево».
Это последнее. Мы благодарим друг друга, собираем книги, листы, инструменты и нога за ногу идём к выходу. В городе асфальт греет долго, отдаёт накопленное за день тепло, в парке холодает резко. Дышим прохладным, молчим. Вопросы типа «что это вообще такое было, а?» возникнут позже.
--
Через пару дней я, К. и С. сидим на кухне и пьём чай из китайских чашечек («это ложки без черенков нелепые, а не чашки» - язвит про них мой хороший знакомый).
Я увлечённо, в деталях рассказываю о содеянном джеме филологу  К.  К. внимательно слушает. Краем мозга я начинаю подозревать, что зря я это, уши не те; возможно, такое чуточку слишком для утончённого филологического восприятия. К тому же в процессе (вовремя, ага) я вспоминаю, что К. писала по Бродскому какую-то большую работу, да и вообще очень его любит.
Но остановиться уже не получается. Рассказала всё. К. молчит, мы тоже.

К. резко встаёт, К. подходит к посудному шкафу, достаёт оттуда огромную чашку - из тех, которые вообще-то для супа. Возвращается к столу, аккуратно снимает с чайной доски наши чашки, ставит на неё суповую, несколько бОльшую нашего заварочного чайника.
С. вопросительно поднимает брови.
- Чашечка для Бродского! – поясняет К. и садится на своё место.
С. хватает маркер, телефон, опускает брови, гуглит фото Бродского, быстро рисует его портрет на стене, заклеенной маркерной плёнкой. Тоже садится за стол.
Я наливаю Бродскому чайник чая (получается чуть больше трети огромной этой чашки), наливаю по чашечке нам.
Мы сидим, пьём чай и чувствуем, что гармония мира, как ей и положено при таком раскладе, не знает границ.


Игра-2.

Одна из моих любимых, не могу не поделиться.
Нужны участники. Желательно, чтобы среди них были любители игр с ненулевой суммой.
В качестве игрового поля можно взять белый лист А4.
Точно не обойтись без кучи всяких штук. Обычно в ход идут мелкие предметы, оказавшиеся под рукой. Серёжки, кольца, заколки, ручки, ключи, монеты, камни, ракушки, каштаны, бусины – у кого что найдётся.

Правила очень простые. Прежде всего, нужно определиться с очерёдностью ходов. За свой ход можно положить на поле одну штуку или как угодно переместить или убрать любую штуку, которая уже находится на поле. Если менять картину не хочется, можно ничего не трогать, оставить как есть, пропустить свой ход.
Игра заканчивается, когда все пропускают ход. Если каждый играет честно (меняет общую картину, если что-то не нравится), в итоге выигрывают все.
ллама смотрит на тебя!
  • isotoma

Как мы красим - перекрашиваем (38)

Предложение продолжить разговор застало меня аккурат в разгар тихого семейного празднования моего  дня рождения, и я подумала, что это жжж неспроста. Но когда дело дошло до дела, оказалось, что истории все какие-то скучные. Ну красила я джинсы зеленкой, ну красила я гистологические срезы гематоксилин-эозином. Ну вот постриглась сегодня коротко-прекоротко и вообще не красилась, а мне все такие - ооо, какой дивный цвет мексиканский тушкан пепельный блондин - а я просто такая и есть уже в силу прожитых лет.
А все-таки про красить-перекрашивать у меня есть старая и смешная история. Так-то я биолог, но многие годы подрабатываю версткой и предпечатной подготовкой разных изданий. И вот однажды попала я в одну контору. Много лет назад. И была там такая тетка, которая все организовывала. Такая Изосимовна, здоровенная блондинистая баба. Кровь с молоком, шуба в пол, титьки как моя голова, все дела. Вокруг нее еще увивался какой-то скользкий мужской придаток под названием Валерий. А я была маленькая и глупая, и она мной вертела как рыба пилять (пелядь, вообще-то, но так эпичнее) хвостом. Давай сделаем так - ах нет, давай лучше эдак, нет, давай лучше вот так, нет, давай лучше еще вот так. Славилась она знакомствоами с многочисленными модными (с ее слов) художниками и дизайнерами - и общей дерзостью замыслов и амбиций. И  в этот раз она затеяла громадный многомиллионный проект на юбилей какого-то кузбасского угольного гиганта - с шикарным изданием их истории в иллюстрированной книге в переплете из кожи младенцев и инкрустацией алмазами углем. Были там и фотографы, выезжавшие что ни месяц "на натуру" с дорогостоящей аппаратурой и еще более дорогостоящим алкоголем, и модные художники-дизайнеры, лауреаты неизвесных пермий и авторы всяческих инсталляций.  Я в этом проекте была скромным исполнителем дизайнерских мечт, чисто техническим работником с оплатой по факту (да еще и на тот момент очень сильно беременным). Работа шла с космическим размахом, но совершенно бестолково, так что в итоге все фонды были про..баны чуть более чем полностью (с), и денег из нас, рядовых исполнителей, практически никто не увидел.
По результатам той работы в качестве компенсации своего морального ущерба мною был написан текст - чтобы избежать саморекламы, привожу его здесь. Для ясности Ллама - это я. Он небольшой, но, как мне кажется, хорошо вводит в суть дела. Не сочтите за труд, коллеги, прочтите, пожалуйста, далее будут сплошь цитаты из него, потому как дальнейшее развитие сюжета идет по спирали.

Беги, Llama, беги!Collapse )

Долго ли, коротко, прошло много-много лет. Я стала та еще акула, без дубины не подходи.
И вот встречается звонит эта дама - тут надо книжку сделать деду, воспоминания. Обычно-то у нее милионные проекты были для олигархов, а теперь вот. Крызис.
Ну, думаю, деду книжку - это ж  пять копеек денег, тут много фантазии не развернуть, вреда быть не должно. Сколько я книг дедам и бабуськам переделала разных за эти годы - не сосчитать. В общем, согласилась. Еще закондомировалась - говорю, пусть они найдут книгу, которая им вот прям сильно-слильно понравится, и мы сделаем также. Потому что дедам нельзя иначе - они не понимают, что хотят. А тут вот - образец в руках. Ну нашли они образец, что-то среднее между амбарной книгой и дембельским альбомом.
"Ты поняла – тут текст, тут фотография, тут фотография, тут текст. Вот, бери образец и - вперед." (с)
Ну и молодцы, главное, чтобы клиенту было хорошо.
Пока вроде все шло нормально, особой дури не было, я потихоньку делаю книгу в свободное от отдыха время.
Дошло дело до обложки. И тут началось.
Дали фотку на обложку, где дед сидит на огороде, хитрый такой. Дед клевый, фотка не очень. Ну, думаю, в сепию загоню, почищу, все дела.
Дня за два сделала в перерывчиках основной работы.
Тут звезда моя приходит - знаешь, надо вот такую обложку. Чтобы тут лес, тут речка, тут синяя полоса, тут красная.
Ну  фигли - вот тебе лес, вот речка.
И фотку надо деда не в огороде, а со свадьбы внука, он тут такой красивый. Весь в орденах.Но правда пьяный сильно и из-за частокола бутылок торчит и ваза с виноградом. Но мне некогда было спорить особо - обрезала бутылки, пересадила рубашку с другой фотки, закрасила виноград. Я такое уже левой ногой могу делать, спя. Морду красную перекрасила в некрасную. И, говорю, давайте уже ко мне, чтобы в глухой телефон не играть по сто раз.
Приходит с мужским придатком, новым. Тоже такой плюгавенький мужичонка, носик востренький. Название придатку на этот раз было Пётр.
- А давай, говорит, корешок бордовый сделаем!  - Да фигли, хоть золотой, мне одну кнопку нажать в корелле.
- Тогда речку-лес надо тоже тонировать в бордовый.
- Да фигли,- говорю, -  давай в бордовый!
Теперь у нас багряные получаются реки вишневые леса.
- А что это реки красные, - недоумевают наши умники, -  и леса красные? -
Потому что корешок красный.
- Не, давай леса зеленые и реки зеленые - и корешок зеленый.
- Да пофиг, пусть зеленый, - делаю все зеленое.
- А почему река зеленая? Она же синяя!
- Да потому что изначальный вариант монохромный был!!! Если он тонированный, то все одинаковое - что реки, что леса. А если леса зеленые, а реки синие - то это называется ПОЛНОЦВЕТ!!!
- Ну и давай полноцвет!
- Ну пофиг, вот тебе снова полноцвет, отвали только.
"— Оооо… Ольга! Разве это макет? Скукота одна. Вот смотри: сюда надо красную полосу, сюда – синюю. Сюда надо вот этот цветущий персик, сюда – стог сена. А сюда – ЗВЕЗДУ!!!!" (с)
Пока мы тут тонировали и цвета возвращали, придаток весь взопрел (он не разделся почему-то). Из-под придатка на полу лужа натекла грязная.
Тут заходит мой директор - он привычку взял заходить как мимо идет. И габаритов и размеров он, я скажу, очень внушительных. Окинул этих взглядом из-по потолка.
- Привет, - говорит, - зайди ко мне.
Я - славатегоспади -  пока к директору пошла, вернулась - придаток испарился вместе с лужей, что характерно. Эту отправила согласовывать с клиентом варианты.
Оказалось, что вся эта фантазия была опять исключительно внутри ее головы, без клиента!!! А когда клиент увидел, то резонно спросил:
- Слыш, баба, я ж тебе книжку дал, а? Я ж тебе фотку дал, а? Ну зачем тут лес, зачем тут речка?
И эта такая - о, да, Ольга, клиент лаконично хочет... Фон такой типа холст, и фотка, и название.
Я ржу внутри себя, но смотрю, чем дело кончится. Сейчас-то я обеспеченная дама при деньгах и должности, а на это все смотрю, как на цирк с конями.
Сделала "лаконично", фигли. Она снова:
- А давай рукопись вот сюда под фотку положим!
Мне уже капец смешно, я чувствую, что все катится к персику и звезде. Говорю:
- Ну давай. Вот тебе персик и звезда, барашек  рукопись. Затонировали рукопись и всю обложку во все цвета радуги и отправили клиенту. Хотя клиент - снова! - попросил  просто фотку и название! И текстуру ткани. И все.
И тут - "внезапно" -  письмо:
"Ольга! Добрый день! Клиенту не понравилась обложка, он просит очень лаконично, в стиле книги про Высоцкого. Только портрет и название, на фоне имитируем фактуру ткани"

"Да. Ольга, он очень недоволен макетом. Он так расстроился. Он столько времени сочинял этот макет. И он был огорчен, что ты все изменила. Там же так стильно было – тут текст, тут фотография, тут фотография, тут текст. А что у нас? Черте-что у нас!" (с)
Ну тут я уже ржу во весь голос и открываю переписку и читаю вслух. Как клиент хотел лаконично - фотку и текст - как мы реки и леса вставляли, как мы перекрашивали, как мы цвета длобавляли и цвета убавляли, как мы опять лаконично сделали, как мы потом рукопись подложили и снова цветами тонировали. И как это все уже в 2000 году было.
"Вот, говорю, Света. Совсем ты, пилять, ума не нажила с 2000 года! Я-то по тем же граблям протанцевала, но хоть отчет себе отдаю и смотрю на эту всю байду и ржу, а ты - ну разве что Варения своего на Петра сменила и шубу из овцы на шубу из норки, но сссуть-то твоя как была, Света, так и осталась".
Вот такие, пилять, спирали нарезает наша отдельно взятая история.
  • Current Music
    повествовательное жужжание кулеров
Орочимару
  • upfes

Как я чуть было не... (35)

... стал адекватным человеком с точки зрения социума, хочется мне написать после такого заголовка.
Но, Господь миловал, не было даже близко такого. Зато был другой удивительный случай. Я однажды чуть было не... основал секту!
Об этом, пожалуй, и расскажу.

Дело в том, что сквозь всю жизнь мою проходят два увлечения: ручная работа, как можно более мелкая - и эзотерические практики.
Когда мне было четыре года, вместе с папой я лепил пластилиновых воинов, и из белого пластилина, поверх жёлтого тела, изготавливал чешуйчатый доспех из сотен отдельных пластинок. Тогда же я учился писать под диктовку мамы, и книгами, с которых мне диктовали, были Бхагавадгита и Библия.
Когда мне было шесть лет, папа вырезал из дерева скульптуры, дом был завален стружками, а я мелкой шкуркой выводил поверхность до такого неимоверно гладкого состояния, что у меня перехватывало дыхание. В том же самом возрасте я ходил вместе с мамой на киртаны кришанитов, хорошо мог формулировать необходимость сакральной вовлечённости в ритуал для входа в экстатические состояния и с помощью гайки на нитке искал потерянные вещи.
С начальной школы у меня уже была приличная библиотека по ритуальной магии, а после уроков я шёл в библиотеку, где осваивал Карлоса Кастанеду, книги по танатологии и гипнозу. Отдыхая от магических трудов, я плёл из бисера, проволоки и ниток украшения и всякие штуки. Параллельно я практиковал пранаяму, йогу, тюльпу, чод, шаманство, гипноз, некромантию... в общем, всё, что нашлось в эзотерических книгах, подшивке журнала "Наука и Религия" и всё, что могла выдумать моя безумная голова.

Примерно до шестнадцати лет у меня не было ни телевизора, ни домашнего телефона, ни того, что можно было назвать друзьями, ни, ясен пень, интернета или комьпьютера, и на все эти вещи я смотрел, как ацтек на испанскую кавалерию - зато за годы копания в практиках и литературе у меня в голове сложилась стройная система эзотерического знания, которой я с радостью делился. Потом у меня быстро появились все эти прекрасные вещи, включая друзей; но жизнь, которую я прожил до того, почему-то всё ещё не казалось мне странной, а наоборот, самой обычной и распространённой. Я таскал угорающих друзей на сектантские сборища, учил, как правильно делать простирания перед изображениями божеств, и мне казалось, что для большей части человечества главная проблема жизни звучит как: "Дхарма или магия?".
Вот. Когда лет в девятнадцать я пришёл к самостоятельному существованию и необходимости как-то зарабатывать на жизнь, я совершенно, как это обычно и бывает, не знал, где взять денег. Немного покурьерствовав и позапускав воздушных змеев, я ощутил бесплодность подобных дел. Одновременно с этим неформальные тусовки казались мне ужасно обаятельными, а их участники - несказанно процветающими, вдохновенными личностями, живущими в пространстве неслыханной свободы. Некоторые из них жили в коммуналках вскладчину на деньги, которые они получали какими-то поразительными способами: один регулярно сдавал кровь, другой участвовал в медицинских экспериментах, третий собирал подписи для какой-то партии... они казались мне просто-таки Великими Комбинаторами.
С одной тусовкой я столкнулся тогда, когда они засквотировали огромную пустующую квартиру на Лиговском, 56. У них всегда происходили какие-то события, перфомансы, просто жили люди - я пришёл туда с посохом, выпил чаю с жасмином, немного потележил о магии - и мне предложили прочитать лекцию о том, о чём я рассказывал.
- Лекцию? Отлично, - сказал я. - Давайте завтра, часов в семь.
На следующий день я обнаружил себя сидящим в кругу интересных ребят, половина из которых была мне раньше знакома, и рассказывающим сорок четыре основные магические практики. Ничего, конечно, я не подготовил к лекции, но так получилось куда как веселее: мягкий свет цветных ламп, полумрак, таинственный сквот, подушки, разбросанные по полу, круг увлечённых безумцев, негромкие барабаны из соседней комнаты и я, глубоко верящий в прекрасность всего происходящего.
Через немного дней ситуация повторилась, только теперь вместо десяти человек пришло сорок. Что же, сказал я, вы сидите напротив - давайте как-нибудь в круг усядемся, что за формальность. С таким видом, будто я предложил что-то необычайно мудрое, они сели в круг и стали внимать.
После лекции люди ко мне стали подходить, сердечно благодарить за подаренное знание и совать какие-то деньги. Деньги я не взял, хотя очень хотелось, засмущался как красна девица и стал восхвалять людей за их интерес и глубокое понимание.

Через немного дней, когда я только зашёл в зал, я остолбенел. Там было негде яблоку упасть. Жаждущие знаний плотно уселись на полу, стояли, привалившись к стенам, сгрудились на подоконниках. В воздухе стоял крепкий, нездоровый дух молодых и не очень тел, изнурённых духовным поиском, в процессе которого можно и пренебречь немного нормами гигиены, пытающийся всё это перебить аромат индийских палочек и вечно преследовавший меня во всех этих сквотах запах жжёного сена. При виде моих длинных волос и ещё более длинного посоха, изукрашенного знаками - толпа всколыхнулась, прокатилась волна шёпотов «тише» и «вот он», меня прожгли десятки испытующих, недоверчивых, восхищённых, влюблённых взглядов.
Ощущение чего-то громадного нависло над происходящим. Ощущение, что мы сейчас входим в другую реальность, что мир уже никогда не будет прежним после этого часа. Все раздались в сторону, я прошёл на заранее (заранее, Карл!) приготовленное для меня сиденье и начал лекцию…
Я много читал ранее о том, как эффект ожидания до начала сеанса массового гипноза вводит людей в состояние особой податливости. Но никогда не сталкивался с описанием того, какой эффект оказывает смотрящая на гипнотизёра масса, когда она уже сама вошла в это состояние восхищённой податливости и жаждет, чтобы ты оказал на неё своё воздействие. Мне казалось, что на меня смотрит сотня не ведающих своих сил яростных магов, что меня погрузили в воды марсианской реки, которая перестраивает моё тело, что их жажда видеть Учителя что-то непостижимое делает с моим сознанием. Я ощущал себя, словно переживал ночной температурный кошмар в гриппе - и при этом, помнится, от ужаса вещал вдохновенно, чётко и яростно, как Гитлер с трибуны; в панике я решил, что единственный способ защититься от этой вот нахлынувшей на тебя горы плоти, одержимой голодающим духом – это стать большим, чем то, что она желает видеть, и повелевать ей больше, чем она пытается повелевать тобой. Я не знаю, о чём тогда говорил, и хотя даже видел потом изложения этого, и вроде это было не совершеннейшим бредом - в упор не помню ни слова. В какой-то момент мои инстинкты беглеца возобладали, я смазанно попрощался, и, кажется, ушёл через окошко, по строительным лесам - наверное, понимал, что в этот раз возьму денег.
Несколько дней после этого я был в ужасе. Я понял всех этих пламенных вождей, всех основателей сект, от Ошо до какого-нибудь деревенского пророка-прыгуна. Я мучительно стыдился того, что снова хотел ощутить себя в плавящемся, жарком центре внимания, чтобы верящие в меня снова на пару часов сделали бы меня сверхчеловеком. Деньги, чего уж там, тоже привлекали меня. Я никому не звонил, ни с кем не встречался, ходил по своему старому дому и думал. Несколько раз я было порывался прочитать новую лекцию, пару раз даже набрасывал её план - но вовремя одумывался. Дыхательные упражнения и перечитывание Астрид Линдгрен тогда спасли меня от ужасной участи стать гуру: меня отпустило (в смысле, ломало уже не каждые десять минут, а раз в день).
Через несколько недель я пошёл к папе в мастерскую и попросил научить меня быть реставратором. Это оказалась долгая, тщательная, физически трудная, крайне низкооплачиваемая работа, несоблюдение малейших требований в которой приводило к катастрофическим результатам - зато прекрасные вещи, которые выходили из наших рук, были предметом незамутнённой, искренней гордости. Оказалось, что это именно то занятие, которое действительно было необходимо моему духу, чтобы успокоиться, окрепнуть и стать независимым. С тех пор - "Он больше не покидал леса" (с)
sailing
  • furry

Важные (короткие и длинные) жизненные лайфхаки и как мне довелось их придумать (34)

99% научных открытий - это плохое знание литературы.
Мой научный руководитель.



Лайфхаки, говорите...Слово-то какое хорошее. Что это вообще такое? Хак - это что? Насколько я, бедный инженер компьютерных сетей знаю, хаком называют незапланированное внешнее воздействие на систему с целью получить доступ к недокументированным возможностям оной системы. "Недокументированные возможности жизни" - как вам такое? Жизнь, мне кажется, отлично документированна - просто документации той набралось на Библиотеку Вавилона, да и вообще пользователи документацию не читают никогда (даже инженеры, как мы знаем, читают мануалы только когда совсем уже ничего больше не помогает).

Ну хорошо, а если поискать в Интернете - что такое лайфхак? А, ну таких лайвхаков у меня вагон и маленькая тележка, но вы же не хотите, чтобы я превратила spacetime в филиал сообщества "летающих домохозяек" и стала рассказывать, что пластиковые пакеты надо сворачивать так же, как складывают флаг в американской армии, что постельное белье можно не гладить, а вот прямо неглаженным складывать в наволочку от комплекта? Тем более ничего из этого я не придумала, а подслушала в автобусе номер 101 (Главное Здание Университета - м. Октябрьская) в июне двухтысячного года..

Нет, это все не то. Надо про настоящее, серьезное, чтобы произнес "Мутабор" или, скажем, набрал на клавиатуре "IDDQD" - и все заверте....

Например, про то, как заставить почти весь мир исчезнуть. Это совсем-совсем просто. Возьмите непромокаемый спальник и непромокаемую одежду и сложите все это в непромокаемую же сумку. Идите в порт, поднимайтесь на борт яхты и выходите в море - подальше, чтобы берег скрылся из виду. Очень скоро вы обнаружите, что в голове, из которой ветер выдул все мысли - как-то очень пусто, легко и прозрачно, аж в ушах звенит. Дня через три-четыре вы поймете, что ничего - кроме воды, сливающейся на горизонте с небом, ветра и парусов - ничего больше не существует. Иногда - обычно это случается, когда вы уютно устроились в вашем спальнике (единственном теплом и сухом месте на этой чертовой посудине) - где-то на границе сознания промелькнет то ли полузабытый сон, то ли полустертое воспоминание о странном местe под названием земля, еще более странное место под названием "офис" и каких-то людях - нет, не тех нескольких сумасшедших, с которыми вы делите 38 (или 70, как повезед) футов яхты. Впрочем, это странное воспоминание тут же исчезнет, потому что вы провалитесь в глубокий, но недолгий сон - а когда проснетесь, будет совершенно очевидно, что бывает только так, как сейчас: проснуться, сунуть ноги в мокрые сапоги, комбинезон, чашку чая в руку, жилет - и на палубу, еще на четыре часа. Должна, впрочем, предупредить: есть опасность, что в какой-то момент капитан заведет странные речи о "прибытии в порт", а на ваше "какой к черту порт! я предлагаю идти дальше прямо без остановки, Земля же круглая" у капитана начнет дергаться глаз. И да, у меня нет лайфхака для того, чтобы набережная в порту прибытия перестала вести себя как необъезженная лошадь....

Частным случаем вышеописанного лайфхака является умение заставить исчезнуть дождь, снег или пронизывающий холод. Если на пути с работы в магазин в лицо начинает хлестать ливень, в глаз попадает льдинка, а зонт норовит выскользнуть из ваших окоченевших пальцев и улететь с дикими гусями в теплые края, достаточно представить, что под ногами - не асфальт с лужами, а палуба; в руках - не зонт, а штурвал; за шиворот льется не дождь, а соленая зеленоватая вода; а вон то белое - вовсе не снег, а морская пена. Холодно и мокро быть, скорее всего, не перестанет, зато внезапно станет очень весело, из льдинок само собой сложится слово "вечность" и в вашем распоряжении будет весь мир - ну и новые коньки, само собой.

Опытная хозяйка может применить все тот же лайфхак и для того, чтобы заставить исчезнуть незванных гостей. Итак, если к вам неожиданно пришли неприятные гости, а у вас ничего не приготовлено, то спуститесь в погреб, возьмите непромокаемый спальник, непромокаемую одежду..ну а дальше вы уже знаете, что делать...

P.S. Вопреки тому, что утвеждает заголовок - ничего я не придумывала. Все чистая правда, все так и есть. Сами можете проверить.
old
  • r_l

Розыгрыш (19)

Внимание, этот текст принадлежит автору, у которого нет ЖЖ, я - лишь транслятор. Если кому интересно, это - моя мама, ее выбрала строгая и немногословная победительница предыдущего тура.

С 2001-го по 2010-й годы в Дюссельдорфе проходил поэтический турнир. Принцип прост: задавалась строка из известного поэта, и на эту тему писали стихи. Множество. Разной художественной ценности. Но речь не об эмигрантской поэзии, а о розыгрыше.
Раза два я из озорства поучаствовала в этом ристалище, хотя стихов вообще-то не пишу. В нашей дружеской компании принято было стихотворное пикирование, я тоже этим с удовольствием и много занималась, но это же не стихи, понятное дело.
Очень скоро меня изъяли из числа претендентов на лавры и усадили за стол жюри. Но я настояла на том, что и члены жюри должны как-то себя проявлять, чтобы не было глупых там всяких русских вопросов "А судьи - кто?"
На очередном турнире очередь дошла, наконец, до Солнца русской поэзии, и очередной девиз был "Я гимны прежние пою..." По условию, эта строка непременно должна в стихотворении присутствовать.
Зал на этих показательных выступлениях набивался обычно полный. И тут выхожу я. Делаю маленькое вступление - дескать, волею случая я оказалась довольно близко знакома с неким известным советским поэтом (имени не называю). Я поделилась с ним рассказом о наших турнирах. Он, говорю я очень проникновенно, пришел в восторг, что и покинувшие Родину люди занимаются таким замечательным делом. И тоже написал на заданную тему стихотворение, а меня просил прочитать его. Надеюсь, уважаемая публика сама поймет, о каком поэте речь.
И я, сохраняя по возможности некоторые фонационные особенности речи поэта, т.е. легкое заикание, прочитала:

Друзья мои! Мой первый Гимн
Мне заказал товарищ Сталин.
Его писал я не один,
Писал на пару с Регистаном.

Я проявил, конечно, пыл,
За сталинский заказ я взялся.
Не то, чтоб я его любил,
А просто я его боялся.

Михáлковы ведь – мудрецы,
Я зову генному послушен.
Лишь племенные жеребцы
Выходят из моих конюшен.

Не перехваливая их,
Я все же ими б восхитился:
Один – чужой среди своих,
Другой – среди чужих прижился.

Но я о Гимне начинал…
Когда внезапно умер Сталин,
Я гимн еще раз написал,
Теперь уже без Регистана.

Без Гимна что же за народ?
Он – как без денег филантропы,
Как без колбаски бутерброд,
И дети как без Дяди Степы.

Народным массам повезло:
Чтоб указать еще раз путь им,
Заставил взяться за стило
Наш новый вождь товарищ Путин.

Словесную руду мою
Отнюдь я не перелопачиваю,
Я Гимны прежние пою,
Я только их переиначиваю.

Бог любит троицу сполна!
И надо бы поторопиться,
Чтоб мне присвоила страна
Почетный титул Гимнописца!


Гул затих, как было сказано по другому поводу. Зал сильно озадачился. Какие-то робкие смешки наиболее продвинутых слушателей оставляли мне надежду - догадаются.
Ничего подобного. Пришлось признаться в мистификации.
Вот уж хлопали, так хлопали.
Предлагали даже меня объявить победителем.
Но жюри, как известно, неподкупно.
Это был мой самый крупный розыгрыш, человек двести там было.
Россия-Украина

Запомнившиеся соседи (18)

Соседей у меня было немало. До двенадцати лет мы жили в роскошной питерской коммуналке, с высоченными потолками и тараканами на кухне. Иногда мне нравилось представлять себе, какой могла бы быть жизнь в этой квартире, останься там всего одна семья. Желательно, конечно, наша. Хотя, нас было всего трое, мы бы потерялись в этих комнатах, но все равно иногда мечталось.

Но мечты мечтами, а народу в квартире было много — от прекрасной Полины Порфирьевны, единственной, кто остался из прежних, дореволюционных еще, хозяев (ее я помню очень смутно, она умерла, когда я была совсем маленькой), до хрестоматийных коммунальных алкашей, устраивавших попойки с драками и, к счастью, до усрачки боявшиеся моего папу и его здоровенных друзей-геологов. Пока он был в городе, они скандалили только на своей территории, а вот летом, когда мы с мамой уезжали в Алма-Ату, а папа — в поле, они, по рассказам соседей, принципиально били друг другу морды под нашими запертыми дверьми. Наверное, что-то доказать хотели.

Был там и ветеран-инвалид (его семья довольно скоро получила отдельную квартиру), и баба-яга, подслушивавшая под дверями, и коллекционер, у которого жулики выманивали отличное собрание открыток (в конце концов он плюнул и подарил несколько подборок мне).

А самой близкой стала Елизавета Васильевна.

Я помню даже ее год рождения — 1905. В детстве это мне казалось удивительным: Кровавое воскресенье, первая революция, черт-те что творится — а где-то здесь же, в Петербурге, рождается девочка Лиза, живет себе обычной детской жизнью — и в то же время не совсем обычной. У нее сохранились некоторые дореволюционные книжки со старой орфографией, она давала их мне читать. Я довольно быстро освоилась с «ятями», но переводные книжки, вроде «Карлсона», да и советские, если честно, были интереснее.

А вот картинки мне нравились. Еще нравился быт — приключений у этих детей с картинок было мало, зато у них были удивительные игрушки, картинки, развлечения. И наряды были хороши — я тоже хотела такие платья и шляпки. Конечно, потом я честно вспоминала рассказы о Ленине, Мальчиша-Кибальчиша и рассказы воспитательниц о том, что до революции было очень плохо. Но платье все равно хотелось.

Семнадцатый год Елизавета Васильевна уже помнила хорошо. Как-то я ее спросила — а как оно было? Что больше всего запомнилось?
Соседка подумала и сказала:
- Комод.
...Был второй, что ли, день революции. Лизе нужно было дойти до родственников. Транспорт не ходил. Девочка шла пешком по промозглому Питеру, довольно долго шла… И вдруг почувствовала, что надо бежать. Неважно куда, просто бежать.
И она рванула на другую сторону улицы. Очень вовремя, потому что на то место, где она только что была, с грохотом приземлился пузатый комод.
На балкон выскочили какие-то люди. Им было весело. Нет, они не пытались убить девочку комодом — им просто нравилось громить квартиру и швырять мебель в окно. Развлекались.
Так ей революция и запомнилась — комод, летящий со второго этажа на мостовую.

Но она мало о себе рассказывала. Я знала, что ей чертовски трудно было поступить в институт — из-за происхождения. Что она хотела быть врачом, а стала, в конце концов, химиком-фармацевтом. Что в войну была офицером — но что за чин, не сказала. О ее семье мы тоже знали мало: однажды, когда надо было заполнить какие-то документы, она обмолвилась: «Пишите — вдова», но про мужа своего ничего никогда не говорила. Что стало с матерью, или сестрами, тоже не рассказывала. Детей у нее не было. Была, правда, племянница, а внучатый племянник — на год старше меня, - даже как-то жил у нее целую неделю на каникулах, но чаще она бывала одна.

Елизавета Васильевна быстро с нами сблизилась. Мы обменивались газетами, она водила меня в кино на детские сеансы, а потом и в театры. «Евгения Онегина» я впервые услышала в ее компании. Она бывала на всех выставках и премьерах, старалась прочитать все новинки. А после театра, или кино, мы шли в кафе. Благодаря ей я узнала, что мороженое бывает не только в стаканчиках, брикетах, или на палочке — его, оказывается, можно было есть из вазочки! Почему-то родители меня в мороженицу не водили. Маме вообще не нравилась идея есть вне дома, папа иногда покупал мороженое, но обычное, в упаковке. А с Елизаветой Васильевной мы уплетали горы мороженого - «сто граммов мало, двести — много. Берем по сто пятьдесят, с сиропом».

Но без кино и мороженого с ней тоже было интересно. В ее крохотной комнате можно было разглядывать альбомы с репродукциями, или листать комиксы о Бастере Брауне. В канун Пасхи она всегда звала меня красить яйца — Елизавета Васильевна виртуозно обматывала их линючими тряпочками и бумажками, которые бережно хранила от весны до весны, - закрепляла тряпки нитками, желательно, тоже хорошо линяющими. Потом эта конструкция заворачивалась в луковую шелуху, завязывалась в марлю и отправлялась в кипяток. Потом мы освобождали их от тряпок, спорили, какое вышло красивее и осторожно закрашивали оставшиеся белые пятнышки. Получалась невероятная красота, на яйца словно нанесли геологические карты неведомых земель. Именно геологические — на них скорлупа была похожа больше всего. Однажды получился почти глобус — мой двоюродный брат на яйце даже Африку нашел.

Я чувствовала ее «своей», куда больше, чем многих кровных родственников. Однажды я даже сказала любимому кузену:
- Сенечка, приезжай! Познакомишься с моей бабушкой, Елизаветой Васильевной!
- Какая она тебе бабушка? - возразила мама.
- Соседская! - отрезала я.
Ну а что, мои бабушки жили далеко, а она — рядом. Даже из детского сада меня забирала несколько раз. Иногда, благодаря ей, можно было детский сад вообще пропустить.

Не скажу, что мы во всем сходились. Думаю, желания книжки писать она бы не одобрила. Время от времени до меня долетали какие-то рассказы о родственнице, невесть зачем пошедшей в Серовское училище (она могла бы поступить в институт!). Еще она совершенно не принимала идею держать домашних животных. Но я все равно не была ни художницей, ни музыкантом, да и животных в доме не было.

Зато она понимала, что есть нужно то, что нравится. Что любимые книги важнее учебников. Что вопрос «что ты любишь» серьезнее, чем «что тебе было задано на дом». Что я не притворяюсь, когда мне плохо, грустно — а я не знаю отчего.
Даже если она не принимала и не понимала того, что было важно для меня, то все равно поддерживала. Когда мы уже давно жили отдельно, и бывали у нее лишь изредка, она вырезала из газет статьи про рок-музыку и бережно собирала для меня. Не любя при этом и не понимая саму эту музыку.

- И что все так вызверились на «неформалов»? - пожимала она плечами, разглядывая какого-нибудь панка, - в наше время было общество «Долой стыд». Ходили голышом. И никто от этого не умирал.
И она рассказывала смешную историю о том, как две дамы заявились на какое-то выступление писателей одетыми в рыбацкие сети. И как Алексей Толстой и кто-то еще молча сняли пиджаки, укутали дам и мягко выставили вон.
Или про спектакль Мейерхольда «Ревизор». Когда Анна Андреевна сурово выговаривает дочери: «перед тобою мать твоя», отчетливо упирая на слово «мать». Ползала негодует, а та половина, что помоложе — рукоплещет. У них тоже было весело.

Мне было интересно, но мы все равно отдалялись. Но ни я, ни родители, ее не забывали — иногда к себе приглашали, иногда забегали к ней. Часто перезванивались. Сначала часто — потом реже.

Тогда она начала писать мне письма. Нерегулярно — захотела поговорить, написала, сунула листок в конверт. Иногда в конверте оказывалась вырезка из какой-нибудь газеты. Елизавета Васильевна по-прежнему собирала для меня статьи… некоторые темы мне уже наскучили, но ей я об этом не говорила. Звонила, благодарила.

Кроме слов я больше ничем отблагодарить ее и не могла. За все годы нашего знакомства она приняла одну-единственную банку варенья, из ягод, которые мы собирали на даче. И то не сразу. Никаких подарков, никаких цветов. Никакой помощи. Нет, врача не надо. Не надо вообще ничего — давайте лучше вместе сходим в театр.

А жилось ей несладко. Когда-то хорошая пенсия съежилась, здоровье тоже сдавало. Отношения с соседями по квартире портились, потому что Елизавета Васильевна не хотела никуда выезжать. Находились покупатели, готовые расселить жильцов по небольшим отдельным квартирам. Ей не хотелось переезжать. Может потому, что уже привыкла к Васильевскому, перебираться в чужой район, еще и спальный, было боязно. А может потому, что не хотелось вытаскивать наружу свой скромный быт, все эти шкафчики, старый приемник и пожилой телевизор, какие-то памятные сувениры, давно уже никому не нужные. Всю свою долгую жизнь, которая умещалась в небольшой комнате… Но это уже мои фантазии. Переезжать она отказывалась, съезжаться с родней — тем более. Так и жила.

А потом так получилось, что мы ей не звонили месяца два. Закрутились, нам тогда было несладко, а потом, чуть выдохнув, спохватились: что-то Елизавета Васильевна давно не проявлялась.

А Елизаветы Васильевны больше не было.

В одном из писем — не в последнем, хотя это было бы красивым завершением истории, но нет, просто в одном из писем, - были слова: «Оля, ты мне — как внучка».

Так что соседская бабушка действительно оказалась бабушкой. Я не ошиблась.
романтичне

Встреча через много лет (14)

Странно, что все мои мысли про встречу через много лет связаны скорее с местами, книгами или вещами, чем с людьми. Я училась на кафедре археологии, поэтому встреч с вещами было много. На лабораторных в одесском археологическом музее нам разрешали погладить удивительные трипольские многоэтажные сосуды, греческие амфоры, египетский алтарь для жертвоприношения птицы мужественные носы мраморных греческих воинов.  А на летних раскопках в Керчи доходило и до кровавых мозолей (одного маленького, но теперь я могу настаивать на том, что копала до кровавых мозолей). Там, по локоть в древней глине, мы выдумывали собственную мифологию про двух демиургов по имени ААВ и КСыЛ, в честь двух аспирантов, руководивших практикой, которыми мы восхищались до дрожи. Нам снились рыбаки Тиритаки, мегарские чаши, похожие на мандалы, какие-то развеселые приключения, одни на всех. А днем мы ели огромные спелые абрикосы во дворе нашего общежития (в обычное время - общежития маляров, поваров и "операторов компьютерного набора"; все стены были в разной трафаретной штукатурке, со звездочками, цветочками, волнами и узорами). Вынимали осторожно из глины челюсти животных, монеты и виноградные ножи. Оброненные и разбитые винные чаши. Слепки чужих историй. Окаменелости духа. Встреча через время.

Несколько лет я работала в небольшом независимом книжном магазине, ассортимент которого диктовали вкус и гонор его владелицы. Малые издательства, небольшие тиражи, важные новинки, букер, нобелевка, премианты всех мастей, репринтные издания детских книг и современная подростковая проза. (Самокат, РозЖир, Мелик-Пашаев, ИДМ, если вы понимаете о чем я, до того, как это стало мейнстримом)  Там я столько раз наблюдала встречу человека и книги из его детства. И сама переживала. Листаешь книгу и вдруг спотыкаешься на каком-то рисунке, всматриваешься, будто бы что-то знакомое. Как запах знакомый и едва уловимый, и надо понять, что же он напоминает, воспоминание вертится, вертится, по краю сознания, на краю зрения. Книжек в моем детстве было множество, но это были книжки, которые взяли на время, или подарили после прочтения, или не вернулись ко мне, начало девяностых, какие-то книги почему-то появлялись в нескольких экземплярах, их давали за сдачу макулатуры, продавали с какого-то склада, книги из библиотеки в санатории, издательства открываются и прогорают,  истории перемешиваются, что это была за книга, была ли, не придумала ли я сама эту картинку, где на каждой травинке росинка или колокольчик, а эта книга, с акварельными пейзажами Камчатки, розовыми и дымчато-серыми, а где моя книжка, где сова летит над лесом, а волку очень плохо под кустом ракиты? Мама, ты что, подарила мою книжку?! Что значит, я выросла и больше не буду ее читать? И тут вдруг, в коробке новых книг (какой это кайф, десять коробок книг, я все расцелую, рассмотрю, расценю, расставлю по полкам) - она, с иллюстрациями, например, Юрия Васнецова, я помню свой детский экстаз от этих кружочков, детально прорисованных ягодок, шерстинок лисы, иголок на елке. А вот и волк под кустом ракиты (оказалось, это можжевельник), и сова над темным лесом.
чингизид

Мои первые книжки (2)

Когда мне было три с половиной года, в нашей семье произошло драматическое событие: выяснилось, что я умею читать.
Как, почему, кто виноват, неведомо. Семья у нас была недостаточно интеллигентная, чтобы учить чтению трехлетнего ребенка. Родители, бедняги, даже обрадоваться этому открытию не смогли. Наоборот, огорчились. Их с самого начала пугали, что поздние дети часто бывают дебилами, и моя паранормальная способность к чтению, будучи вопиющим отклонением от нормы, показалась родителям верным признаком обещанного дебилизма. "Ну вот, - подумали они, - началось".

Будучи людьми отчасти склонными к фатализму, мои родители решили игнорировать прискорбное происшествие, жить как будто ничего не случилось, и никаких книг, кроме специальных детских с дебильными стишками* и картинками мне не давать. Вдруг само рассосётся?
Но не рассосалось, нет.

В доме у нас в изобилии были журналы. Папа выписывал журналы "Наука и жизнь" и "Крокодил". Еще был журнал "Работница", который выписывала мама, но журнал "Работница" меня страшил. Там помещались выкройки для шитья, которые казались мне схемами путей в космос, будешь долго такие рассматривать, не заметишь, как окажешься на другой планете. А в космос и на другую планету мне почему-то с раннего детства активно не хотелось. Наверное потому, что я поздний ребенок, а значит хотя бы в чем-то дебил. Ну и почему бы мне не быть дебилом именно в области космических путешествий. Это довольно удобно. Не каждый день необходимо уметь космически путешествовать, я имею в виду.

В общем, космические журналы "Работница" были для меня табу. Оставались журналы "Крокодил" и "Наука и жизнь". С моей тогдашней (трехсполовинойлетней) точки зрения они были восхитительны. И целиком удовлетворяли мои читательские потребности.
В журнале "Крокодил" были карикатуры и анекдоты, которые казались мне не "смешными" (боюсь, у меня тогда просто не было представления о "смешном"), а обычными историями из жизни взрослых - так вот, оказывается, как они живут, когда я их не вижу! Ладно, будем знать.
В журнале "Наука и жизнь" было много непонятных слов. Они как-то очень удачно перемежались с немногочисленными понятными словами, это помогало удерживать мой читательский интерес. Хотя непонятные слова были прекрасны сами по себе. Я до сих пор помню, какое впечатление произвело на меня слово "митохондрии". Мне до сих пор кажется, это название тайной столицы королевства фей.
Боюсь, такой круг чтения лег в фундамент моих представлений о жизни. И его теперь из этого фундамента не изъять.

Но большинство имевшихся в доме книг были мне недоступны. Они стояли в шкафу "стенка", занимая там верхние полки. Как назло!

В возрасте пяти лет мне удалось найти инженерное решение этой проблемы и даже осуществить его на практике: оказалось, если поставить рядом со шкафом "стенкой" стул и влезть на него, можно дотянуться до полки с книгами**. И достать оттуда все, что душа пожелает. Вернее, что-нибудь с краю, чтобы легче было запихать это назад.

С краю у нас стоял двухтомник Уэллса и другой двухтомник "Война и мир". Романы и рассказы Уэллса сразу показались мне чистой правдой. Я помню, мне несколько лет хотелось расспросить родителей про войну с марсианами и выяснить, не тогда ли мой папа остался сиротой? Но врождённое чувство такта не давало мне затронуть эту болезненную для них тему. Если сами не вспоминают (о Великой Отечественной воевавший папа вспоминал часто, легко и охотно), значит, что-то очень уж страшное им пришлось тогда пережить, - думал тактичный поздний ребенок-дебил в моем лице.
Мне уже наверное лет десять было, когда случайно выяснилось, что никакой войны с марсианами не было. Уэллс все наврал!
"Война и мир", напротив, показалась мне сказкой, типа "Старика Хоттабыча", только гораздо скучнее. Нет, ну в самом деле, чудес не бывает, не могут настоящие люди так жить! Балы у них какие-то, лошади по городу бегают, слуги у всех. И взрослые люди друг с другом на несуществующем выдуманном языке говорят. А страшный завоеватель, которого зовут как пирожное, это уже вообще ни в какие ворота. Юмор юмором, но надо знать меру, я так считаю. Это же надо было выдумать: император Наполеон! Фантазер этот ваш Лев Толстой.

На верхних полках шкафа "стенка" было ещё много интересных книжек. Но они, получается, уже не очень первые. Даже не вторые. А пятые, шестые и сто сорок восьмые, например.

Важно, впрочем, не это. А то, что когда меня наконец отдали учиться в школу, на торжественной линейке под лозунгом "Первый раз в первый класс" каждому первокласснику подарили по книжке. Вот эти вот детские, большого формата, с картинками и огромными буквами чуть не в пол-страницы. Нам сказали, что если мы будем хорошо учиться, мы сможем эти книжки в конце учебного года сами, без помощи взрослых прочитать.

Мне тогда досталась книга "Три поросенка". И вот за это оскорбление мне до сих пор хочется отомстить. Но уже, пожалуй, некому.

______________________

* Один стишок про душистый горошек я помню до сих пор:
Спросили мышек, веселых крошек:
- Скажите, мышки, то чей горошек?
Сказали мышки: - То наш горошек,
Такой веселый, такой хороший.
Пусть он невкусный, пусть он несладкий,
Но в нем мышата играют в прятки.

И вот как, спрашивается, как удалить это из своей головы?!

** Ответ на вопрос: куда смотрели родители? - прост. Их не было дома. Папа каждый день ходил на службу, работать советским оккупантом. А мама через день ходила работать кочегаром в котельной, которая отапливала наш дом. Она уходила несколько раз в день примерно на час-полтора. Меньше, чем хотелось бы мне, но все равно многое можно успеть.
А по субботам и воскресеньям родители ходили в кино и на концерты. В наше время детей вообще не боялись оставлять одних дома, даже дебилов. Только спички тщательно прятали перед уходом, но я, кстати, знаю, куда.
Я

(no subject)

У меня было три любимых литературных сюжета.

Первый - это когда герои строят себе дом (с подробным описанием процесса) и всячески обживают его; особенно привлекательны были истории, когда бытовые детали делаются из подручных материалов. Робинзон Крузо - это наше всё - вы понимаете; а ещё Приключения Карика и Вали - как они в этом насекомом мире создавали подобие мира привычного.
И шалашики из досок, веток и шифера я тоже строить любила, что закономерно, а однажды даже свила себе гнездо на арочной синей лестнице на детсадовской площадке, и полетела оттуда вместе с гнездом, и выбила два молочных зуба на нижней челюсти. Матушка, когда пришла забирать меня из сада, испугалась ещё больше моего, помнится.

Второй сюжет - это когда кто-то большой и сильный находит несчастное существо, выдёргивает его из юдоли, так сказать, скорбей, и устраивает ему человеческую жизнь.
Здесь образец не столько Золушка и Ослиная Шкура, чьи переодевания и житейский маятник из замарашки в принцессу впечатляли, но не так.
Идеальной историей такого сорта была история Козетты из Отверженных (была, кто помнит, отдельная детская книжка в адаптированном пересказе). Платье из прочного сукна, теплые чулки и крепкие кожаные туфли казались куда более настоящими, чем парча и золотое шитьё, и составляли куда больший контраст с лохмотьями, в которых бедная девочка шла под снегом и дождём за тридевять земель за холодной водой; а роскошная кукла в розовом платье делала свалившееся житейское благополучие сбывшейся мечтой. Следующий ярус пирамиды Маслоу, ага.
Куклу мне, кстати, очень хотелось найти на улице, но не такую, сказочную, а маленькую немецкую, с пушистыми ресницами и чуть обезьяньей мордочкой, чтобы отнести домой, отмыть, сшить для неё платье на маленькой швейной машинке и быть ей этаким Жан-Вальжаном в клетчатой юбочке и с бантами.
Эту мечту я осуществила, будучи уже студенткой, но трогательная история стала фарсом с оттенком садизма. Кукла была такая, как надо; грязная, правда, сверх меры, но мне казалось, что это поправимо. Поправлять неприятность я собиралась, расчленив страдалицу, вымыв её голову своим шампунем и прокипятив оставшееся со стиральным порошком; чтобы процесс шёл веселее, я попросила у жившего двумя этажами выше leverlin_Анри кассетный магнитофон - он согласился и сказал, что заберёт технику через час. Соседка по комнате ушла на свидание, магнитофон пел голосом Щербакова, расчленённый эльфийский младенец весело булькал в кастрюльке на электроплитке, ничего не предвещало. Я решила вздремнуть полчасика до прихода leverlin_Анри...
Проснулась я от солнца, бьющего в глаза, и запаха горелой резины, бьющего в ноздри. Вместо получаса прошли полные шесть, хозяин магнитофона также проспал, а варёный эльфийский младенец превратился в жареного. Кастрюлю пришлось выбросить.

Третий сюжет был о том, как люди терпят бедствие, проявляют чудеса героического выживания и в конце концов счастливо спасаются. Счастливо спасаются - это обязательно, а больше здесь и сказать нечего, если только то, что я до сих пор такие истории люблю. Но чтобы не взаправду, желательно, жалко людей потому что. И чтобы человеческий облик сохраняли - иначе какой же это хэппи-энд.

По правде сказать, и прочие два сюжета никуда от меня не делись.
Очень люблю, например, пасмурным демисезонным днём идти по улице - с большим зонтом, в прочных ботинках, в длинной юбке из плотной ткани, и с рюкзаком, в котором необходимый минимум вещей; и чтобы в кошельке - деньги (и побольше пятачков, они больше всего похожи на настоящие), в кармане - фляжка, воротник - поднят, на шее - любимый старый атласный платок, на руках - перчатки, а дома - горячий чай, а если повезёт, то и немного вина для глинтвейна.
И гнездо вместимостью в одну персону по-прежнему вью везде, где это возможно сделать.
Добавились, правда, ещё два сюжета: про людей, которые на самом деле иногда не совсем люди, и про то, как из этого мира каким-то хитрым способом попасть в совсем другой.
Впрочем, если разобраться, эти две истории - одна. На самом-то деле.