Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Мелочи, живущие у нас дома (61)

Тема «мелочи, живущие у нас дома» неизбежно натолкнула меня на размышления о цукумогами — согласно японским повериям, вещи (и особенно — нормальные вещи домашнего обихода) могут на каком-то году «оживать», приобретая характер и «душу». Такие вещи обычно начинают развлекаться по ночам (или пока никто не смотрит), перемещаясь по квартире или, например, в случае музыкальных инструментов, устраивать показательные выступления, при возможности даже оъединяясь для этого с другими музыкальными инструментами-цукумогами, чтоб было веселее.

Read more...Collapse )
Туман

Как мы в поход ходили (60)

Здесь сейчас гроза. Расскажу про походы.

Самый, наверное, крутой вид походов из моего опыта - это поход в ночь, куда глаза глядят. Просто выходишь из дома, едешь куда-то, там выходишь из того вида транспорта, которым ехал, и отправляешь куда глаза глядят, на тот момент зная, что домой можешь не вернуться никогда. Цель у этого похода есть, и самый лучший способ узнать, какая - устроить такой поход.

Еще походы из серии «надо было двигать ногами, чтобы лучше говорилось о том, о чем говорить сейчас важнее всего на свете да и сложнее всего на свете», в процессе разговора шли-шли, да и ушли в какое-то неизвестное место, нашли себя в новой точке на карте, а состояние разума проясненным.

Мне нравится долго идти пешком, и там, где транспорт сэкономил бы время, на самом деле никакого похода не вышло бы. То есть путешествие по местности до соседнего городка, леса или неведомо чего, которое тянется несколько часов, с открытиями, жарой, усталыми ногами, привалом, неожиданным препятствием, неожиданным даром, на машине заняло бы минут пятнадцать и называлось бы не походом, а поездкой.

Один из моих девизов «Чем медленнее, тем насыщеннее».

Самые важные мои походы были с тремя друзьями. К., Ю., и Н.
Они не про байдарки, снаряжение, рюкзаки, природу, захватывающие дух виды, преодоление себя, втягивание в ритм каждодневных переходов.
Нет, это были спонтанные чаще всего, однодневные походы в городской местности, в больших парках, в которых можно заблудиться, если ты не местный житель.
Это были походы неведомо куда, вернее, возможно, кто-то из моих спутников хорошо знал конечную цель передвижения как место и состояние в конце пути, но про себя я не могу сказать то же самое.
Я просто шла вместе со спутниками, что-то менялось в процессе или потом, по достижении конечной точки. А в процессе непременно наступало состояние, когда и ты, и твои спутники понимали, что вот, это и есть цель, она достигнута. Или они все понимали, а одного из нас знание «зачем всё это было» догоняло потом. Еще важным параметром было состояние внутреннего времени.

Мы приехали к другу в Ясенево. Собрали бутерброды с колбасой, термос с горячим чаем. Отправились в лес темным зимним вечером, почти ночью.
Друг Ю. рассказал нам о дереве, с которым дружил в детстве. Большой старый дуб. Дуб этот, по моему тогдашнему восприятию, был чем-то вроде местного мирового древа.
И мы той почти ночью шли и к мировому древу, и к символу детского волшебства, которое в детстве было везде, всюду, естественное как дыхание. Шли к несбыточному и невозможному — поди найди холодной зимней ночью то дерево, которое Ю. видел последний раз давным-давно, в светлое время, летом, а мы так и вовсе не знали, где то место.

Дорога давалась тяжело, во всяком случае мне (думаю, если бы мы просто пошли проветриться ночью в парк, мне не было бы так трудно). Хотелось отстать от процессии, поддаться тому темному тяжелому чувству, что тянуло назад, упасть без сил, или развернуться и пойти обратно. Но нужно было продолжать.
По моим внутренним часам мы продирались через сугробы не меньше нескольких часов, хотя говоря объективно, парк не настолько большой, чтобы было можно столько времени брести по нему.
Шли мы по тропе друг за другом, кстати, кажется, вот еще почему было тяжело, я отстала и шла замыкающей, в середине-то шагать куда легче.
В этом походе и событий как будто бы не было, во всяком случае в моем воспоминании осталась только сияющая ночь, огромное небо, силуэты гигантских деревьев и чувство пути.

Всё в конце концов кончилось, как заканчивается длинный музыкальный трек — вот ты живешь в нем целую жизнь, вот ты бредешь где-то в другом пространстве, повинуясь рисунку музыки, а вот ты стоишь в образовавшейся тишине и учишься дышать заново.

Мы вышли на открытую поляну. И пришло время горячего черного чая из термоса и бутербродов. Это я сейчас помню, что они были с колбасой, но, сказать по правде, я не уверена. Просто крепкий черный чай и бутерброды с колбасой — настолько понятное сочетание, что трудно представить на месте колбасы, например, рыбу или сыр. Может быть, ветчина еще подошла бы.
Наливали чай, передавали друг другу заботливо, говорили о чем-то важном, молчали.

Кстати, в ту ночь мы не встретили Дерево.
Но поход состоялся как надо.

Расскажите теперь свои истории о том, как вы в поход ходили.
куда? - откуда!

Что это было? (53)

yozhyk:
...Возьмете "эстафетную палочку"?
Тема "Что это было?" - о каком-то странном происшествии, ͟с͟л͟а͟б͟о͟ ͟о͟б͟ъ͟я͟с͟н͟и͟м͟о͟м͟ ͟с͟ ͟т͟о͟ч͟к͟и͟ ͟з͟р͟е͟н͟и͟я͟ ͟д͟и͟а͟л͟е͟к͟т͟и͟ч͟е͟с͟к͟о͟г͟о͟ ͟м͟а͟т͟е͟р͟и͟а͟л͟и͟з͟м͟а͟ :)

Поручили отето мне... "Недиалектическое чьто это" (с_Yozhyk)... А шоделать?! Я ж понимаю... Чингизид ввиду чудовищного падения нравов ушёл ̶и̶з̶ ̶б̶о̶л̶ь̶ш̶о̶г̶о̶ ̶с̶п̶о̶р̶т̶а̶ весь в фотографическое искусство, Толстой - вопще из дома, остались одни крестьяне пера... И я - типа лудший (м. р.)! А то! О крестьянках же речи нет! ("- Что это было?!" - у Вас не проскочило, нет?)

Любезный Yozhyk "впечатлился" походной историей... Ага...
Ну вот, допустим, собираете вы рюкзак, шобы, значит, проследовать в определённом направлении. На козырьке над горной речкой стоя, пороги там, бурленье вод - шум, значит: - Гу-у-у, брдж-ж-ж... А вы, значит, штаны-майки складываете - и ноль внимания. Соколы над вами - "кльок-кльок, карлы-курлы", а вы возвышенно думаете: - Котелок снаружи от копоти совсем же не мыт (можжевельник коптивый, да!), от жеж дрянь ленивая эта Л.... Ну да хрен с ним, завтра в другой речке сам отмою". Справа утёс, сзади - такой красавец-каменючище, шо нет слов достойных, поэтому из слов у вас только такое: - Эй, ну где ты, а ну, хорош прятаться, находись уже давай! (это, шоб вы понимали, резинке от хвоста, о то уже ж пора шляпку надевать, а резинка эта где-то на веточке, небось, невидимо висит, и рада). И тут перед вами, пересекая "вжжж" линию носа, проносится Нечто, ну ладно - нечто. Да мало ли что в дикой природе может проноситься мимо линии носа, правильно? А тут где-то слева-сзади ваша великолепная нелюбительница мытья посуды:
- Эй, тычьо балуешься?!
- В смысле?
- В смысле весь интеллект в солдатский йумор ушёл? Нефиг делать - резинки в лицо швырять отето?
Поняли, да?
От шоэто было?

Ну ладно, пошли уже дальше... Идёте вы, обуянный страстию странничества, дальше, а в шуме вешних вод слышите "ре - си - соль, ре - си - соль", ушли от речки, ветер в деревах - "ре - си - соль", потом по мере набора формы оно в мелодию из восьми тактов трансформируется, в том же соль-мажоре заниженном, я проверял (за вас). И мелодия одна и та же из года в год. Можно навязать в том же темпе и тональности другую мелодию, Маленькая Ночная Музыка отлично вписывается! Отвлёкся на глубокую мысль о судьбах мира, вернулся - а там всё то же из восьми тактов. Или вопще - ре-си-соль, если не в форме. Нет, не у вас одного. Сами понимаете - интересовались вы. Звучит внутре у человека как миленькое! Не у каждого - у многих.
От шоэто такое?

А идёте вы в безлюдном месте, а из-за кустов-деревьев: - Гхав-гхав... - и так раз двадцать (что это было?)... Ну, во-первых, откуда собака? Во-вт'орых, с чего б ей, одинокой, лаять, перед кем "службу тянуть"? А спутница за вами идёт типа экстрасенс, и на вопросительный ваш взляд речет: - Это не собака, ты что, не слышишь?
А так - и не скажешь... Ладно, это я просто чудеса разбавил - так возмущаются копытные, когда вблизи их любимых мест появляются эти дымящие кострами ̶у̶р̶о̶д̶ы̶ двуногие... Сначали вы их называли - олени, потом, с большей вероятностью - косули (о, лани ж ещё, бывают розовые!). Но рогатость - точно пышнее, чем у собаки.

Или ещё такое... Захворали вы на радостях, что Родина дала Вам отдельную ото всего комнатку. Ну, допустим, в общаге "театральная". И вы на радостях, что есть теперь где полежать никого не ужимая в жизненном пространстве, аж захворали. Лежите дрожа подо всеми свежеобнаруженными одеялами, сзади электро-типа-камин, а вас так колотит, что вот ещё немного - и капец молодому во цвете лет ни за что ни про что. Озноб называется, но иногда слова слишком слабы для адекватного выражения всех сложностей мироустройства. Да вы знаете - кому я говорю?! Жизнь во всех её подробностях ещё не прошла перед глазами, но всё к тому идёт. Пока только уместно вспомнить, что в позади оставленной вашей биографии - вполне пионерское детство, комсомольская юность, п'озднее знакомство с Библией исключительно как с литературным первоисточником и свежеосваиваемая впервые в жизни литургия - Леонтовича. Это я живописую контекст, шоб вы знали. И откуда ни возьмись внутри у подыхающего красноармейца (не, ну было ж!) складывается дословно "- Госпади, помилуй мя... (пауза) грешнаго!" Откуда шо берётся, когда придавит одеялами к казённой сетке... Вас, имеется в виду...

И вот: был отбойный электромолоток - и нет его. Выдернули из розетки. Пауза для осмысления произошедшего очуда... Не, если хто утомился мракобесием - передохните - ибо не всё ещё... поелику!

Дальше у вас включается, допустим, внутренний экспериментатор - тут же шото интересное происходит, пока вы себе отето спокойно дохнете! А ну, как там у Матфея?
- Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах... (в синодальном переводе, как пропечатано, только и знаете, в церквы ж не ходите, ещё чего!). И вот, копаясь в оживающей вместе с телом памяти, доходите до "Царство, и сила, и слава" и тут вас то ли сила, то ли слава неисповедимо возводит в вертикальное состояние и в два прыжка переносит яко облаки к умывальнику, извините, еслишо, отблеваться ( а патамушто учьоный врач несколько тому назад настоял на том, что "больному надо кушать!", а на самом деле...).

И потом сидите вы, допустим, перед электрокамином, снимая с него просохшую простынку и вешая очередную промокшую со своих нешироких плеч, час примерно так вот содержательно проживаете самое дорогое, что дается человеку только один раз, и обнаруживаете посредством применения градусника, что "нормальная температура тела человеческого - 36,6" - подтверждается. А, ну да - час назад около 40-ка было, а это - не по инструкции. Здоров, допустим, вы уже и весел...
От шоэто такое, я вас спрашиваю?!

И шоб уже во мракобесную позу дважды не вставать... Показывают вам фотку из алтарной части такого себе храма, где вы подрабатываете, имея голос и немного зрения, тока шоб ноты разбирать. Не первый год там зависаете, достаточно знаете практически всех возможных подозреваемых в рукоделии на тему чуда "плачущее распятие" на стене, пописанной богомазом Ромой, с которым вы когда-то делили комнатку (вам - репетиционная, ему - спально-жилая). Нет подозреваемых, допустим (бо руки отсохнут! :-)). Напрашиваетесь пойти самолично убедиться - точно, течёт нечто маслянистое непахнущее из соответствующих сюжету мест. И так несколько месяцев.
- Что это, смиренно вопрошаю строго?!
Да, не придаёте вы значения этим фокусам, не волнуйемся, ничего по части мироустройства оно вам не объясняет. И вопще вы - ямалотибетский харекришна донхуан сингх. Но - факт...

И вот, кстати, что может лучше подтвердить вашу харекришность, чем ведание з а к о н а к а р м ы, великой и ужастной соответственно? Правильно - ничто не может! Поэтому предупреждённый о последствиях Вы идёте, допустим, на митинг исключительно чтобы загладить свою кармообразующую вину перед людями, о которых вы, мизантроп и, скажем, сноб, думали не очень комплиментарно. Ну вот недостаточно уважительно о людЯх, которые не "во вселенной", а , например, в Вашей такой несуразной стране. А они вот - лучше оказались. То есть, не такие, скажем, скоты, как Вы знаете о себе, а вот - люди с атрибутами величия в виде презрения к пищевым выгодам и карьерным удобствам... оказались. А где митинги, там и... ну вот как их... - погромщики, штрейкбрехеры, что там ещё... А - раз!, и нарвались на примкнувших к митингующим "фанатов". И самый резвый удалец вместо попортить усилитель-микрофон получил, скажем, мгновенно в область головы. Болельщики - они такие болельщики, кого хошь заболеют. До потери "сознания", до тремола конечностей и век в лежачем теперь уже теле. И - нет никого рядом как не было. Сам упал, а шо? Споткнулся - бывает. А тут и милиция, а как же - всегда вовремя, да. Уводит в "скорую" парнишку. А вы, допустим, эстетически воспитаны на литературном человеколюбии, и кто битый - того и жалько. Шапку, к примеру, подбираете и догоняете стражей порядка, а ныне как бы санитаров, шапку суёте сочувственно. Дзыннь.

А проходит, например, несколько насыщенного подобными (и уже куда более ух - эмоционально наполненными, да...) сюжетами времени. И заносит вас в сюжет, где вот вы, а вот - толпа с камнями и прочими верб... рбальными, мягко говоря, аргументами в пользу принадлежности власти в здании, что позади вас, оживлённо надвигающемуся "народу" с идеалами светлого прошлого. Несогласному, допустим, с вашей философской концепцией (концептуальность вашего ума - причина вашего страдания в сансаре, у них этот буддизм в нирваническом под-сознании, не иначе). И соответственно сюжетным штампам вас немножко пинают ногами, возюкая в лужице, потом волокут, попутно побивая, штоб неповадно тут... - к месту лобному.
И - дзыннь... Мущина среднегокризиса возраста вас догоняет, чтобы сунуть в карман - ну конечно, шапку (и очки, возможно - это не точно). Ну, кстати, чтоб уже веселей и заодно рельефней о соответствии закона и воплощения - биты вы оказываетесь первым и несильно. Разве что клок волос можете потерять. Ну, женщины романтического возраста - они такие... - склонность к фетишизму, что ли... Но речь то не об этом. Вот это комически буквальное "дзыннь" по шапке - это что?

Хватит же, наверно, уже - ̶я̶ вы ж тут не один - ?

Ну, трошки P.S. на закуску для ветеранов пионерского движения. Пока вы, допустим, чудесным образом целяетесь в свежеобретенной советской общаге, один из последних той страны спецминистров тов. Павлов проводит молниеносную денежную реформу (обмен купюр на свежие), и на память о ней у вас, допустим, остаются желтоватая сотня и зелёный полтинник с дедушкой-ленином на обложке. А потому что не смогли вы доказать областной (!) спецкомиссии, что заработали их честно, а не на торговле сексуальными рабонаркотиками, допустим. А на "бюлютене" - штампик другой почему-то поликлиники. И прописки местной нет пока, вы ж поняли? Так вот, например, совпало (к вашей же выгоде ещё может оказаться! Повышенный интерес к вашей скромной персоне с "той" стороны может подвигнуть пуганого теми ещё временами коменданта к оформлению вас в законно прописанного жильца)... И вот я к чему - спасибо, что не повязали, правильно? А то где б вы щас свои "что это было" спрашивали? Ну, или - я, многогрешный...
Smoking

Как меня приняли за другого человека (48)

Большую часть жизни меня принимают совсем за другого человека. Нет, наяву меня перепутали всего единожды, и это стало началом прекрасной дружбы, но вот в метафорическом плане люди чаще всего видят во мне совсем не того, с кем я сам знаком. Может быть, потому, что наедине с самим собой меня и нет?

К счастью, чаще всего меня достаточно удачно принимают за другого, точнее говоря — принимают за достаточно удачного другого. Я имею в виду, что принимающая сторона думает обо мне лучше (ну или хуже), чем я есть, наделяя воображаемого меня особенно подходящими к ситуации качествами, о наличии коих у себя я и не подозревал. Но сила чужого убеждения бывает так велика...

Потому казаться другим для меня — норма жизни, и все мои истории так или иначе об этом. И, получив от Романа тему, я сначала почувствовал себя Крёзом, и лишь потом задумался, как распорядиться свалившимся богатством: историю-то можно рассказать только одну... Ночь напролет я перебирал в голове те или иные случаи из жизни, пока вдруг не почувствовал: вот она. Совершенно правдивая история из моей жизни, идеально подходящая к Рождеству. Ну знаете, все эти девочки со спичками...

Для простоты я решил пометить в скобочках порядковыми числительными все те моменты, когда, как мне кажется, меня принимали за кого-то другого, примерно так — (ноль).

Ну что ж... Палиндромный 2002 год, весна, еще живы все друзья, мне 27 лет (раз), я счастлив, я Самый Главный по Apple в «Компьютерре» (два), я живого Джобса видел, и мир сиял (не от Джобса, нет — сам по себе). И, как Самого Главного по Яблокам, меня позвали слетать на Камчатку на вручение образовательных грантов от Apple. Из Москвы мы втроем — два топа Apple IMC и я — летели первым классом «Аэрофлота». Я не хвастаюсь, нет, просто именно это обстоятельство и определило весь дальнейший ход истории.

Лететь первым классом на Камчатку, особенно если на борту еще и можно курить — очень хорошо, факт. При подлете к Петропавловску-Камчатскому облака висят на двух уровнях. Когда пролетаешь между ними, полное ощущение, что попал в какой-то фэнтезийный мир — башни, дворцы, драконы, все из облаков и пронизано косыми лучами рыжего солнца.

И встречали нас на Камчатке, как Гэндальфа в Шире. События я до сих пор помню отрывочно, яркими вспышками — вот мы едем на берег океана, форсируя разлившиеся на майское половодье речушки; волны стучат в боковые окна «Круизера». Вот черный песок и выброшенный на берег траулер; закатав штаны по колено, я залезаю в океан. Вот рыбалка и уха из свежепойманного лосося; курю на ветке над ручьем, ветка обламывается, лечу в ледяную воду. Вот 1 июня: едем на сопки, фотографируемся у срезанного грейдером снежного обрыва в два человеческих роста, играем в снежки; на вершине сопки — колонки, сцена, местная радиостанция что-то празднует, на пенках на снегу лежат и загорают люди в купальных костюмах... Вспышка — Вилючинск, вспышка — Елизово, вспышка — пора лететь.

Но в рукаве у меня был припрятан козырь. Звали козыря Тараканыч, и был он давним папиным другом и по совместительству главврачом Петропавловского военного госпиталя. Подняв трубку гостиничного телефона, я набрал номер и, после отрывистого «Тараканов на проводе», отрекомендовался. Из трубки донесся рёв:
- Ты когда прилетел? Как три дня назад? И до сих пор не представился? И где ты все это время был? В какой еще гостинице? Пять минут на сборы и на выход, тебя будет ждать машина!

Через пять минут у гостиницы и впрямь стоял армейский «козлик», и еще через четверть часа мы отмечали встречу в кабинете главврача.
— Ты летишь-то когда? — спросил Тараканыч.
— Завтра, — потупился я.
— Ты это вот что! Сейчас боец тебя отвезет в аэропорт, меняй-ка билет, нечего тут лететь никуда!

Так через полчаса я стал счастливым обладателем еще одной недели на Камчатке. Пошел второй круг: вспышка — пейнтбол на заброшенном заводе, вспышка — дикие термальные источники, вспышка — боулинг с какими-то темными личностями, моментально испарившимися, узнав, что я из Москвы (три)... Помните, в начале «Мадагаскара» во льва Алекса стреляют усыпляющим дротиком и у него начинается прекрасный трип? А как только он приходит в себя, ему всаживают еще один дротик и трип повторяется вдвое быстрее? Один к одному я.

Самое удивительное, что за эту неделю я все же смог отправить в редакцию статью с фотографиями, и, в общем, никуда уже не торопился. Ближе к дате отлета меня посетила прекрасная, как мне казалось, мысль: а зачем мне вообще сейчас эта Москва? Что я там не видел? Да еще двенадцать часов торчать в кресле, пусть и первого класса?

Билет первого класса можно менять неограниченное число раз.

— Алло? Яна, привет. Это Скаут. Я на Камчатке сейчас, завтра собирался в Москву лететь, ничего, если я по дороге на несколько дней к вам в Иркутск заскочу? Алло? Алло?..
— ...!
— Эй, эй, так не надо орать, я так глухим буду, значит, встречай завтра.

Увы, «Аэрофлот» отказался запустить новый рейс из Петропавловска в Иркутск ради меня. Иногда я все же бываю недостаточно убедителен. Вместо этого мне предложили обратный билет из Иркутска в Москву плюс разницу наличными.

Билет первого класса на Камчатку стоит очень, очень много денег.

Так было даже лучше: в карманах у меня уже посвистывало. Попутку в Иркутск долго искать тоже не пришлось. В ту пору из Елизово летала удивительная воздушная маршрутка: старый «Ту-154» за двадцать с лишним часов добирался до Краснодара с посадками в Комсомольске-на-Амуре, Иркутске и Омске, а билет до Иркутска стоил какие-то копейки.

Полет был незабываем (эх, пропустил я эту тему!). На иллюминаторах висели тканевые занавесочки, на полу салона уютно расположилась красная лестничная ковровая дорожка, народ стоял в проходах и переговаривался, разве что за проезд не передавали... Вместе с нами до Краснодара летела собачка — карликовый пинчер, кобелек. Летела со знанием дела, видать — не в первый раз, хотя при каждой посадке и попискивала.

При дозаправке в Комсомольске-на-Амуре все, включая пилотов, вышли покурить у трапа, на совершенно пустом бетонном поле in the middle of nowhere. Пинчер деловито задрал лапку на шасси и посмотрел на окружающих с выражением небывалого превосходства. К курящим пилотам откуда-то с края поля подошел бородатый мужик в штормовке и с рюкзаком, стрельнул сигарету, поинтересовался, куда летим, и, узнав маршрут, попросил подбросить до Омска. Подбросили, чо...

В Иркутске было жарко. Нет, не так: в Иркутске было ЖАРКО, под 30. Из Москвы на Камчатку я улетал в свитере, сноубордической куртке и штанах-самосбросах, и в центре летнего Иркутска, наполненного стайками школьных выпускниц в легких платьицах, выглядел несколько неуместно. Первым делом пришлось раскошелиться на одежду полегче. После пары дней прогулок по Иркутску я засобирался на Байкал, в Листвянку. Увы, мои знакомые не могли составить мне компанию, но посоветовали пару своих приятелей, которые как раз ехали в Листвянку и согласились меня подбросить. Приятели, судя по всему, были какими-то местными полубандитами-полубизнесменами. Мы прекрасно потрепались по дороге, а на подъезде к Листвянке я пожурился, что денег осталось мало, и попросил посоветовать какое-то недорогое жилье. «Не кипиши, — ответили мне пацаны. — Будешь жить, как царь, и на халяву». (Четыре). Ох.

Ну не пришло мне тогда в голову, что «мало денег» по-московски и по-иркутски — это совсем разные «мало». Уже потом, задним числом, я выяснил, что на оставшуюся после сдачи билета сумму я мог неделю жить в лучших тогдашних «отелях» Листвянки и ни в чем себе не отказывать. Пока же черная бэха подкатила к какой-то бревенчатой избушке на дальней окраине поселка, после короткой беседы водитель вернулся к машине и сказал: «Вот, заселяйся, никто с тебя бабла не возьмет».

Значение слова «на халяву» я вспомнил чуть позже. Пока же дверь мне открыл худой испитый парень в спортивном костюме. Вечерело, в избе было темно и прохладно. «Ща прогреем», — сказал хозяин, неспешно подошел к книжной полке, выбрал первый попавшийся томик и, щедро выдрав с треть страниц, присел на корточки, растапливая «буржуйку». Я насторожился. «Вон, устраивайся, чувствуй себя как дома (пять)», — парень кивнул на лежащий в углу матрас. «Ну что ж, посмотрим, что тут как тут», — сказал я себе и присел на лавку в углу.

Как вскоре выяснилось, избушка оказалась... нет, не разбойничьим притоном — так было бы слишком уж сказочно. Это был просто бордель, точнее — бардак, еще точнее — блядский домик самого низкого пошиба. Надо было делать ноги, но во мне взыграл этнограф, да и доверие к недавним попутчикам, по доброте душевной устроившим мне такой царский ночлег, не позволяло смыться сразу.

Испитый парень был, судя по всему, кем-то вроде привратника в этом скромном аналоге сада неземных наслаждений, и расположились мы в его части избушки. Самих жриц любви, к счастью, я видел лишь мельком — трое или четверо в соседней комнате громко обсуждали, как Люська, сука, сперла у кого-то десять рублей и не отдает, и кто кого когда СПИДом заразил. Я сидел в углу, стараясь не отсвечивать. «Дотянуть бы до утра — и ходу», думал я. Однако судьба решила иначе.

Популярностью бардак явно не пользовался — во всяком случае, посетителей не наблюдалось, и гетеры планомерно надирались вместе с привратником-истопником в соседней комнате. Когда ближе к четырем утра за стеной начали летать тяжелые тупые предметы, я решил, что такой этнографии с меня хватит, и тихонько проскользнул в сени и за порог.

Светало. Подмораживало. Куртка со свитером оказались как нельзя более кстати, а холодный резкий ветер с Байкала за несколько секунд унес все мрачные мысли. Насвистывая, я спускался по склону сопки к озеру и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Раннее утро, холодный летний ветер и ни души — что может быть прекрасней! Ни души? Стоп.

Навстречу мне по разбитому проселку шел мальчик лет десяти, в спортивных штанах и футболке с коротким рукавом, с целлофановым пакетом в руке. В пакете лежал игрушечный грузовик-дальнобой.

Блядский домик стоял в самом конце Листвянки, на отшибе, и за ним был только лес, но мальчик явно направлялся в ту сторону. Поравнявшись со мной, он вежливо поздоровался и спросил: «Простите, если я пойду в ту сторону, я попаду в Иркутск?» До Иркутска было 67 километров.

Я стащил с себя куртку и протянул ему: «Накинь». Мальчик было заотнекивался, но потом все же надел куртку и посмотрел на меня с такой пронзительной надеждой, что меня будто под дых со всей силы ударили (шесть). «Нет, — сказал я, — так ты в Иркутск не попадешь. Там тупик. Пошли в другую сторону, подумаем, что делать. Что у тебя стряслось-то?»

Сначала он говорил, что все в порядке, просто вот собрался с утречка пораньше к бабушке в Иркутск, потом — что мамка заболела, и нужно в Иркутск к родне, потом что-то еще... Я молча слушал, и мальчишка, глянув на меня, осекся.
— Сбежал?
Он потупился:
— Сбежал. Папка из рейса вернулся, они с мамкой запили, мне правда к бабушке надо, она у меня хорошая, не бьет, только в Иркутске живет...

Сбежал. Наутро. В одной футболке. И взял самое ценное, что было — не еду, не деньги (хотя откуда там деньги?): игрушечный дальнобой. Видно, папка по трезвяку подарил, приобщал сына к профессии, так сказать... Блять.

Я вздохнул:
- Пошли. Погуляем где-нибудь до утра, перекусим чего, потом куплю билеты на автобус и поедем в Иркутск. Как-нибудь разберемся.

Мальчишка вспыхнул от радости и побежал рядом со мной, засыпая меня вопросами: «А вы откуда? Из Москвы? И там здорово? А давайте поедем в Иркутск и полетим вместе в Москву?»

Мы дошли почти до центра Листвянки, когда я понял, что для четырех утра вокруг становится слишком людно. Навстречу шла толпа... Нет, не так. Навстречу шла стая местной гопоты, особей 12-16. Завидев нас, они стали плавно рассыпаться в полукруг, в центре которого вышагивал четкий чувак в дерзкой кепочке. Или дерзкий чувак в четкой кепочке, черт его знает, как там правильно говорить. Вожак, в общем.

Мальчишка побледнел, у меня же в голове мысли понеслись галопом, правда, были они весьма однообразные: «Блять. Блять, блять, блять! Еб твою мать...». Будь я один, я бы сейчас уже со всех ног рвал обратно в блядский домик, тем более что в рюкзачке за спиной у меня лежали ноутбук и цифровая камера ценой примерно в годовой бюджет поселка. Но я был уже не один.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, в голове что-то щелкнуло и стало пусто и звонко. И очень спокойно. «Держись у меня за спиной», — сказал я мальчику и пошел вперед, так же неторопливо, как и раньше.

С вожаком мы столкнулись нос к носу, на расстоянии сантиметров двадцати.
— Закурить не найдется? — осклабившись, осведомился он.
— Сигаретку? — ответил я, доставая из кармана пачку.
— Ну, давай сигаретку... Для начала...

Мы закурили и посмотрели друг другу в глаза. Долго, секунд тридцать.
— А чо еще есть? — продолжая криво ухмыляться, процедил вожак.
Я не знаю, откуда мне пришел этот ответ. Не отрывая взгляда, я помедлил, а потом, широко улыбнувшись, сказал:
— Да ладно!

Вожак растерялся. Лицо его утратило хищные черты, обмякло, глаза округлились, и вдруг стало понятно, что четкому и дерзкому пацанчику от силы лет двадцать, и на носу у него веснушки. Вы же понимаете, совершенно невозможно бояться растерянных веснушчатых пацанов.
— Да?.. Ну ладно... — промямлил он.

Продолжая улыбаться и не отводя глаз, я затянулся, выдохнул дым вверх, сделал шаг в сторону и махнул рукой мальчишке: «Пошли!»

И мы пошли. По спине стекали струйки пота, мышцы, казалось, окаменели, но я заставлял себя идти так же медленно и расслабленно. Мы миновали полукруг стаи, и тут за спиной послышался шепот:
— Толян, а это случайно не...

Бинго! (Семь). Не знаю уж, за кого они меня приняли, но когда метров через тридцать я обернулся, делая вид, что ищу глазами отставшего мальчишку, парни так и стояли полукругом, глядя мне вслед. И была это никакая не стая, а просто группка растерянных молодых людей.

И вдруг с колокольни церкви Николая Чудотворца раздался утренний перезвон. И сразу стало понятно: вот теперь все хорошо. (Понимаю, что эта деталь выглядит как дешевый литературный штамп, но что поделать — реальность порой куда эклектичней любой фантазии, а этот перезвон я до сих пор очень хорошо помню. Стоит отметить: я не крещеный и не православный).

Мы с мальчишкой дошли до какого-то круглосуточного ларька, я протянул ему денег: «Купи себе какой-то еды на день, пока до Иркутска доберемся». Через три минуты сияющий парень вернулся с сумкой, полной «сникерсов». На все. Я смотрел на него и с трудом удерживался от слез: игрушечный грузовик и сникерсы. Грузовик и сникерсы. Вот и все сокровища.

Вздохнув, я подошел к прилавку, попросил заварить пару дошираков (больше все равно ничего не было), копченого омуля, кока-колы и бутылку пива для себя. Вдруг он дернул меня за рукав. Я обернулся: он смотрел на меня круглыми глазами, в которых стояли слезы, рот кривился... «Не надо. Не пей. Не надо» (восемь).

И стоило бы написать, что тут-то я внезапно просветлился и навсегда бросил пить, но нет — реальность, как я говорил, имеет мало общего с литературой, а выпить после всех приключений этого утра мне было просто необходимо. Поэтому я просто сказал ему: «Не бойся. Я не напиваюсь. Просто сейчас охота пива», — и, к счастью, он поверил.

Потом мы сидели на какой-то прогалине в кустах около маленького костерка, ели доширак с омулем, я пил пиво, курил, а мальчишка фантазировал, как мы сейчас с ним поедем в Иркутск, а потом полетим вместе в Москву и отправимся путешествовать, и как мы будем дальше жить... Он назначил меня на роль старшего брата (девять), и все, что я мог — только молча слушать его, курить и скрипеть зубами. То, о чем он мечтал, было явно не в моей власти.

День наступил как-то незаметно, припекло солнце, на улицах появились люди, и мы отправились искать автовокзал. Около пристани к мальчишке бросилась какая-то тетка: «Мишка! Да куда ж ты, окаянный, делся! Мамка с ног сбилась вся, тебя ищет! Опять штоль к бабке намылился, ирод!» Мальчишка помрачнел и потянул с плеча куртку:
— Ну, я пошел...
— Оставь себе, на память.
— Не могу. Мамка заругает. Скажет, украл. Спасибо вам, — и как-то одномоментно исчез. Я стоял с курткой в руках и чувствовал себя полным, абсолютным идиотом. В голове крутились какие-то душеспасительные пафосные фразы типа «Все будет хорошо, ты только главное учись на пять», но говорить их было уже некому.

Махнув рукой, я взял еще пива и пошел на пристань. Катер на Порт Байкал отчаливал через десять минут.

Из порта я где-то с час бездумно топал по шпалам Кругобайкальской железки. В какой-то момент я спустился на берег, сел, привалившись спиной к коряге, и внезапно почувствовал: в радиусе часа ходьбы вокруг меня нет людей. Вообще. Совсем. Я разделся догола, зашел по колено в девятиградусную воду и резко сел на дно (опять же хочется написать: «и поплыл красивым кролем в сторону солнца», но фига с два — плавать в такой воде я не умею, и кролем тоже не умею). И меня попустило. И никто ни за кого меня не принимал, даже я сам. Меня просто не было. По сути своей, оставаясь один, я просто прекращаю быть, сливаюсь с окружающим миром и становлюсь его частицей — ветром в листьях, рябью на воде, камушками на дне, и никакого «я» больше нету. Но выносить такое ослепительное счастье долго я, увы, не могу. Вот и сейчас — встал, вышел на берег, отряхнулся, обсох. Пошел обратно.

На обратном пути в Листвянку мне довелось увидеть, как быстро, буквально за десять минут, на Байкал падает шторм. Только что жарило солнце, легкий ветерок гнал по воде рябь, и вдруг небо стремительно почернело, поднялась волна, а команда катера неприятно засуетилась. Стало ясно: пора уезжать.

На площади у пристани носились мальчишки. Там был и Мишка, он скакал, размахивая какой-то саблей из прутика, и рот его был измазан шоколадом. К счастью, меня он не заметил.

Закупившись копченым омулем, я вернулся в Иркутск. Наутро я был уже в аэропорту. Выглядел я как бич: единственная смена верхней одежды, в которой я улетал из Москвы на пять дней на Камчатку, за три с лишним недели перемещений по природе утратила свежесть. В одной руке у меня был огромный целлофановый пакет с соленой чавычой, завернутой в газеты (подарок с Камчатки), в другой — не меньший пакет с копченым омулем в пропитанной жиром оберточной бумаге. И это все пахло. Пахло душераздирающе.

В таком виде я меланхолично поднялся по трапу и повернул направо, в салон первого класса. Красивая стюардесса с застывшей улыбкой метнулась мне наперерез, преграждая дорогу: «Молодой человек, вы ошиблись!..» Я безразлично протянул посадочный талон, ее лицо вытянулось, она растерянно моргнула, но — к чести стюардесс «Аэрофлота» — взяла себя в руки за долю секунды. «Простите («сэр» было опущено). Проходите пожалуйста, вот ваш второй ряд, что вам принести?».

Я запихнул пакеты с рыбой на багажную полку, отправил туда же невероятно грязные куртку и рюкзак и устало попросил: «Коньяк. И, пожалуйста, не будите меня до Москвы, обедать я не буду».

В салоне первого класса этого борта «Аэрофлота» кресла стояли довольно интересно: первый ряд был развернут спинками вперед, второй же стоял как обычно. Пассажиры сидели лицом друг к другу. К моменту моего появления в салоне уже находились две карикатурно-архетипические пары: Депутат с Помощником и Бандит с Шестеркой. Они о чем-то негромко попарно переговаривались, но при моем появлении в салоне наступила мертвая тишина.

Усевшись у иллюминатора, я широко улыбнулся всем присутствующим, кивнул, забрал из рук стюардессы бокал с коньяком и, откинув спинку, уставился в иллюминатор. Сразу после взлета я уснул и проспал до самой Москвы, но каждый раз, просыпаясь, я чувствовал пристальный взгляд буравящих меня четырех пар глаз: «Кто он, черт возьми, такой, и почему летит первым классом». Десять.

Путешествие, которое многое изменило (23)

К чему у меня замечательная склонность, так это к домоседству. Даже подозревали некоторые, что дышится мне хорошо только дома. И поездка в другой город была пыткой, поэтому начинала собираться за 2 часа до отправления поезда, а то могла бы и передумать, подготовив все заранее и имея время на тревоги. Но загранпаспорт имелся.
В школе меж подруг, побывавших в Париже, например, мне нечем было похвастаться, поэтому я придумала путешествие в Финляндию. А фото нет, т.к. сумку украли в поезде вместе с фотоаппаратом. Предположу, что мои подруги были просто деликатными, такая сомнительная это была история.
V2, с которой мы были приятельницами, позвала в горящий автобусный тур по Италии, к счастью, ответить нужно было немедленно. Паспорт с визой нам выдали накануне вылета. В самолёт мы едва не опоздали, сели в среднем ряду на последних сидениях, чему я была рада, т.к. не видно иллюминатор.
Приземлились в Римини, в аэропорту имени Федерико Феллини (вот это да!), купили симки и поехали немедленно на экскурсию в Сан-Марино. Там была дивная растительность и все очень симпатично. (ненужные подробности, бубубу). В Риме меня накрыла не только мигрень, но и тоска по дому, я стала писать в Москву с просьбой купить срочно билет. Мне ответили, что это неоправданно дорого и посоветовали потерпеть. Я начала обустраивать быт. В номере стало темно, имелись соленые помидоры и, поскольку V2 отправилась осматривать, тишина. Через 2 дня я совершенно освоилась и Рим стал вторым домом. Мне очень везло с транспортом, я садилась в первый попавшийся автобус и он вез куда надо. Я придумала, где буду работать и начала разговаривать потихоньку с местными жителями. Но тут мы вынуждены были уехать в Венецию и т.д.
В аэроэкспрессе было очень неприятно, я уехала из нового дома с большим неудовольствием, и хотела обратно.
  • kykydim

Как я катался на лыжах

В этом году я спросил себя, правильный ли я пацан? И сам ответил: правильный. А куда едут правильные пацаны на новый год? Конечно во Францию, кататься на лыжах!!! В Куршавеле я уже бывал, хотя, натурально, все правильные пацаны катаются там. Я же, в погоне за новизной, направил лыжи в альпийскую деревушку Ла Плань, расположенную, впрочем, от пресловутого Куршавеля на соседней горе.
Я просто обязан был сказать про Куршавель, а то бы вы подумали, что я неправильный пацан. А так – сказал что рядом с Куршавелем, и сразу все понятно.
С собой в Ла Плань я взял свое нехитрое лыжное снаряжение – ботинки, складные палки, оставшиеся у меня от попытки зимнего горного туризма, и горнолыжные очки, которые я из жадности не покупал, а коварно позаимствовал у тестя, знатного горнолыжника. Вот про очки, собственно, и история.
Очки были (и собственно, есть) непотеющие. Естественно, в первый же сильный снегопад они запотели, и во время крутого спуска с 3-х километровой горы я видел не далее спины (да и то, размытой) впереди идущего лыжника. Когда ты несешься по длинному крутому спуску на скорости, и не видишь, куда едешь, это как-то, эээ, расстраивает.
И, во время остановки, я гордо протер очки изнутри пальцем в перчатке, и потом еще несколько раз повторял эту операцию. И в конце концов, понял, что так кататься невозможно. Вывод напрашивался сам собой: нужны новые очки!!!
Решение было принято, и я, отлучившись в центр деревни, приобрел там новые очки, с двойной линзой, специально для катания в сильный снег и сконструированной для сопротивления запотеванию. Новыми очками я гордился, и напялил их в следующее же катание. К моему изумлению, они запотели, и я, сняв их, стал элегантно протирать их изнутри пальцем.
- Что ты делаешь! – воскликнула жена.
- Что?!
- Их протирать нельзя!!!
- Как? Почему?
- Там же внутри специальное покрытие!

В доказательство, жена по возвращении продемонстрировала мне инструкцию, в которой на самом деле было строго-настрого указано очки не протирать. Что она мне строго и приказала.

На следующий день, я вышел на катание сам. Гордо покорив пару вершин, я почувствовал, что продрог. Но очки вели себя безупречно. «Ну, еще один спуск, и домой» - подумал я, усаживаясь на подъемник. Тут-то меня и подстерегала опасность. Прячась от ветра, я натянул матерчатую маску на нос, от чего очки наконец-то запотели. Ну ничего, подумал я. Помня про запрет о протирании, я просто снял очки, надеясь что на воздухе они просто высохнут. Коварные очки не высыхали. Я зачем-то подышал на них, но туман от моего дыхания испарился, а былое запотевшее место никоим образом не изменилось. Подняв голову, я обнаружил, что подъемник подходит к концу. Я аккуратно тронул очки пальцем – о ужас!!! То, что раньше было местом запотевшим, теперь было местом замерзшим. Очки были покрыты изнутри корочкой льда.
Водрузив очки на место, и сойдя с подъемника я понял, что не видно почти ничего, кроме узенькой полоски сверху. Поразмыслив, я решил, что нарушать запрет жены на трогание очков пальцем я не могу. Пусть я умру, пусть дети мои останутся сиротами, но изнутри очков пальцем я не трону. Ибо слово жены превыше всего. И важнее.
Нагнув, как баран перед атакой на ворота, голову вниз, я, через узенькую незамерзшую щелочку сверху, лицезрел склон передо мною. Близкий к отвесному, длиной (которая выглядела скорее как высота) метров 700, он был покрыт буграми и лыжниками, которые с разной скоростью спускались вниз. Опустив голову еще ниже, чем баран, я, глядя через щелочку между льдом и краем очков, ринулся вниз. Как летчик Гастелло на вражеский паровоз, я пикировал на ничего подозревающего дедушку, совершающего осторожный поворот на круче, но в последний момент, разглядев его, повернул, что бы обнаружить что лечу на ребенка лет 10, который со страхом в остолбенении взирал на мою 110 килограммовую тушу, несущуюся на него во весь опор. Как по волшебству, в моем сознании возник образ инструктора, который поднял к верху указательный палец, сказал с французским акцентом: «выпгамись, поверни пагалель, и пгисядь». Мистическое действо помогло мне выполнить быстрый разворот и ребенок был спасен. Я огласил окрестности победным криком «бе-е-е-е-е!», чем завершил соединение с образом барана, завершил спуск. К концу склона лед мистическим образом растаял, и я прозрел. А запрет жены на трогание очков пальцем так и не нарушил. И это – самое главное.
Slayer

Диагноз: рак

Примечание: Я долго думал писать об этом или нет в виду интимности содержания.

* * *

Я ехал на работу и, мой день начинался как все обычные дни. Я точно помнил, что чистил зубы, но не помнил, как я это делал. Точно помнил, что взял с собой в дорогу книжку, но не помнил какую. Это был один их тех дней на автомате. Читать в тот день мне не хотелось и, я просто бездумно разглядывал очередной рекламный плакат. Утром в метро бывает много народу и, когда вагон трогается или останавливается люди вяло покачиваются. Голова, две руки, туловище. Люди похожи на мультипликацию.

В офисе тем утром было тихо, как никогда. Я налил себе чай и сел рассматривать почту. Позвонил телефон, я увидел незнакомый номер и решил не поднимать трубку. Я не люблю поднимать трубку, когда не знаю кто звонит. Мне должна была звонить подруга. Она тем утром пошла на обследование в медицинский центр по своим женским делам. Сказала, что там что-то не в порядке и надо бы провериться, но это была не она.

Я только сходил на кухню взял печенье, сел читать почту дальше, как запищал телефон сообщая мне о том, что кто-то оставил, простите за каламбур, сообщение. Я лениво набрал номер, ввёл пароль и услышал то, от чего от чего у меня холод пошёл по спине.

Сквозь плач:
- Слушай, это я. У меня нашли очень серьёзное. Меня в четверг будут оперировать. Мне сейчас будут что-то делать и мне дадут сильные транквилизаторы, поэтому приедь за мной и забери меня, пожалуйста.

Меня как-будто облили холодной водой. Я хотел сказать, кому-нибудь в офисе, что убегаю и меня не будет, но забыл как всех зовут...

Дальше смутно помню как рассталкивал народ в метро, потом запрагнул в машину и мчался в Бостон в медицинский центр. Бывают такие моменты, когда находишься как-будто в воде и вокруг всё кажется медленным. Через десять минут опять зазвонил телефон...

Сквозь смех:
- Слушай, они там, короче, другое что-то нашли.
- В смысле? Что нашли?
- Ты не поверишь. Всё нормально. Я буду жить.
- Чего? О чём речь? Что нашли?
- Блин, ты меня убъёшь, но мне было очень страшно...
- Давай, говори, что такое?
- Я просто сильно испугалась, они мне сказали, что меня надо оперировать...
- Да, говори уже...
- Это был Тампакс...
- Что?
- Тампакс...
- Какой Тампакс?
- Ну, тампон Тампакс, помнишь у меня был период, а мы всё равно решили это самое...
- Да, ты гонишь...
- Я тебе говорю...
- И что, это, как это мы так?
- Ну да, затолкал, видимо...
- А они, чего, врачи эти?
- Он там был и на снимке как типичная раковая опухоль...
- Еба...ся. Да, они там оху...ли, ганд..ы.
- Только не ругайся, они мне предложили теперь курс обследования...а ты где?
- Я лечу двести по встречке тебя спасать...
- Вот, блин, ну пошли тогда кофе попьём что-ли. Я сегодня на работу не пойду. Ты ещё долго?
- Да нет, ещё минут пять, сейчас буду.
- Ты тогда на улице паркуйся, там места есть.
- Ага, хорошо.
- Целую...
Метки: всё н
Me_2
  • yuriyc

"Ваше благородие, госпожа Чужбина!.."

Глава 1. День Эмиграции: -1.

"...Когда я вернусь, о, когда я вернусь...
Послушай, послушай -- не смейся, -- когда я вернусь,
И прямо с вокзала, разделавшись круто с таможней,
И прямо с вокзала в кромешный, ничтожный, раешный
Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,
Когда я вернусь, о, когда я вернусь..."


Александр Галич "Когда я вернусь..."

Странно, но я соверешенно не помню то утро, хотя прекрасно запомнил все детали вечера и бесконечной ночи.
Первое моё воспоминание -- мы сносим вещи к маленькому автобусу, припаркованному у подъезда. Девочка из квартиры этажом ниже, где жили интеллигентные алкоголики (они ругались между собой и пили, но слушали исключительно Высоцкого, Окуджаву -- никакого блатняка), спрашивает меня: "Куда вы собрались?" "В Америку уезжаем." "Зачем?" Зачем... И тогда, и сейчас, 13 лет спустя, этот вопрос ставит меня в тупик…
Этот же вопрос нам задали на интервью в Посольстве. Родители начали говорить о жизненных проблемах и т.п., на что посольский американец вполне логично возразил что всего перечисленного и в Америке хватает, а посему причиной для эмиграции послужить не может. Тут в разговор встрял я. Рассказал что работаю в МакДональдсе. "Могу," -- говорю, -- "сравнивать наших менеджеров и иностранных, дело приходилось иметь и с теми, и с теми. Так вот, сразу видно, насколько различны их поведение, отношение к работе..." Ну и т.д., в том же ключе. Как ни странно, но именно мой монолог подействовал. Американец заулыбался, указал на нас с сестрой: "Вот! Имненно по этому, ради них, вам и нужно уезжать отсюда." Так нам дали разрешение на въезд в Соединённые Штаты Америки.
ДальшеCollapse )
щас
  • kosha

Синоптик и фея

Страшная история из далекого детства



Мы не знали, за что его выгнали с метеостанции. Но и я, и закадычный мой кореш Кирюха, и все остальные мальчишки не сомневались: самый точный прогноз погоды - это не тот, что говорят по телевизору, а тот, что дает алкаш Максимыч, синоптик божьей милостью. Как он предсказывал погоду - ума не приложу. Не водилось в его запущенной квартире никаких приборов, кроме убогого самогонного аппарата. И в то же самое время любой из нас мог прийти к нему, заплатить пятачок - тариф никогда не менялся! - и узнать, будет ли сегодня снег, дождь, град, или же солнце до самого вечера будет радовать нас нестерпимым блеском своего горячего сияния. За десять лет моего детства я не помню ни одного раза, чтобы он ошибся.
ДальшеCollapse )
  • Current Music
    Japan - Cantonese Boy
чингизид

(no subject)

История страны в мятых пачках - это сильно сказано.
Но и личная биография в сигаретных пачках - тоже ничего себе затея.

Курить мне пришлось начать из сугубо эстетических соображений. То есть, когда мои одноклассники начинали курить в седьмом, восьмом, девятом классе, меня это совершенно не трогало. Ну, курят себе и курят, дураки.

Но когда мы учились в десятом классе, в нашей жизни появились сигареты MORE. Длинные такие, черные. Красота нечеловеческая. Мне мимо такой красоты никак нельзя было пройти. Швейцары одесских гостиниц продавали их по пять рублей - огромные деньги для начала восьмидесятых. Но разве это могло нас остановить? Скидывались впятером по рублю, покупали пачку, по четыре сигареты на рыло. Длинные, черные, заграничные сигареты, хоть в обморок падай.

Кажется, никогда больше мне не доводилось подходить к делу столь ответственно. Мне не хотелось бытового ужаса и вечного позора. Закурить длинную, черную, заграничную сигарету и закашляться - кошмар!
Поэтому пришлось учиться курить.
Дома нашлись папины сигареты. Кишиневский "Космос", 70 копеек за пачку - элитное курево по тем временам, между прочим. Недрогнувшей рукой прелестное дитя взяло сигарету, тяжко вздохнуло, предвкушая трудный урок, и закурило.
Тут надо сказать правду, которую всякий Минздрав сочтет отвратительной: мне очень понравилось курить. С первой же затяжки. За вечер удалось выкурить три сигареты и ни разу не закашляться, зато голова сладко кружилась.
Ясное дело, курение длинных-черных-заграничных состоялось на следующий же день и прошло чрезвычайно успешно.
Сигарет MORE было в моей жизни не так уж много, зато в ту пору в продаже везде было финское "Мальборо". Еще был югославский, кажется, "Ронхилл" в темно-вишневых пачках. Никто его теперь не помнит, а мне эти сигареты очень нравились. Ну и папин кишиневский "Космос", и болгарские сигареты за пятьдесят копеек: "Опал", "Феникс", "Ту-104", еще что-то... А, да. "Вега". Дорогущие болгарские же сигареты ВТ в твердых пачках - отличные, насколько я помню. Сорококопеечные "Экспресс" в голубой пачке и "Пегас" с крылатой конячкой.

Потом детство как-то очень быстро кончилось. Вместе с детством закончились деньги. Пришлось переходить на дешевые сигареты. Сперва "Новость", такие коротенькие "пупсики" в зеленых пачках, худшей мерзости мне, пожалуй, курить не доводилось. Потом друзья подарили мне наборной мундштук зэковской работы и посоветовали курить "Приму" (тоже мерзость, конечно, но после "пупсиков" и не такое можно было стерпеть). Зато потом выяснилось, что за двадцать копеек можно покупать болгарскую "Шипку", которая была,пожалуй, получше, чем ее дорогие собратья с фильтром. Еще чуть позже старшие товарищи взяли меня на ночную прогулку и научили собирать бычки. Следовало, наверное, почувствовать себя обитателем социального дна и ужаснуться глубине собственного падения, но мне очень понравилось все: и прогулка, и сам сбор бычков (грибники меня поймут, я думаю), и даже курить эти самые бычки мне понравилось. Ужасный, говорят, у них привкус, а я до сих пор иногда из пепельницы чужие окурки таскаю - не по нужде, а ради удовольствия. А если бы их еще на сырой земле немножко вылежать - ах!

Бычки мы в ту пору прекрасную собирали часто, поскольку денег не было почти никогда, а если и появлялись, то исчезали мгновенно - поди пойми, куда. Лучшие дружбы моей юности завязались в ходе совместного сбора бычков, да и романтические прогулки при луне прекрасно сочетались с этим полезным делом. Иногда в ходе сбора бычков можно было найти другие полезные вещи: деньги, часы, солнечные очки, троллейбусные таллоны. Привычка внимательно смотреть под ноги сохранялась у меня долгие годы, да и сейчас изредка вдруг дает о себе знать. Впрочем, денег и часов на тротуарах в последнее время стало почему-то гораздо меньше. Или это так замысловато у меня протекает "кризис среднего возраста"? Должен же он хоть как-то протекать...

Потом, во второй половине восьмидесятых, в продаже вдруг появились кубинские сигареты. "Партагас", "Монте-Кристо", "Лигерос". Без фильтра, очень крепкие, бумага имела явственный сладкий привкус. Была легенда, что их изготавливают из "сигарных обрезков" - то есть, из обломков табачных листов, идущих на сигары. Похоже на то.
Лигерос в черной пачке с корабликом нравились мне больше всего. Если кто помнит, какие они были крепкие, знайте: мне пачки на день едва хватало. Думаю, если сейчас дать мне сигарету "Лигерос", я докурю ее до половины и умру. А тогда ничего, как по маслу.

Потом началась "perestroika", в городе открылось великое множество комиссионных магазинов, где, в частности, продавали импортные сигареты. К изобилию мы быстро привыкли и, в общем, писать об этом уже не очень интересно. Тем более, в ту же примерно пору в продаже появился венгерский апельсиновый ликер "Вебер", и по этой причине я довольно мало могу рассказать о рубеже восьмидесятых-девяностых.

Плохо помню, ага.