Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Panda

Не то, чем кажется (51)

Когда мне предложили написать на эту тему, я даже растерялась. Обычно при объявлении новой темы у меня сразу возникает в голове воспоминание, какая-нибудь история, а тут вдруг пусто. Притом, что тема-то - огогогого, вот просто основная опция и мира в целом, и, по отдельности, по образу и подобию целого, так сказать, - каждого из нас. В данном случае это вовсе не наглость - вот так обобщать про "нас", потому что это просто правда и все тут. Ничто в этом мире не является тем, чем кажется, в том числе и люди. Тут уточним, кажется, опять же, нам, людям, а наши ощущения, это, конечно, не бог весь какое совершенство. Мы даже ультрафиолета не видим. Зато красная тряпка для многих из нас красна, ну, по крайней мере пока мы на нее смотрим. Быкам и собакам, говорят, и того не дано. Ну да ладно. Все-таки мы как вид жизни на этой земле молодцы, молодец вид, неугомонный, любопытный. Где глаза подслеповаты - линзы придумали и навели, где скорости и силы не хватило - смекалкой наверстали, где вообще ничего не видим - додумаемся, домечтаем, доболтаем, заклянем, я, если честно, очень горда и счастлива тем, что меня взяли в люди. Интересно мне с ними, то есть, с вами, ну, то есть, с нами, ну очень.
И вот, значит, сижу я, весь такой конгломерат из несметного количества различных типов живых и мертвых клеток, вся из себя такая офигительная вселенная из мириадов атомов, такая типа притворщица-амеба, на семьдесят процентов состоящая из воды, даром что выглядит плотной и вовсе не водянистой, такая обана электростанция, порождающая поминутно несметное количество электрических сигналов, такой не хухры-мухры сложный и одновременно хрупкий и капризный биокомпьютер, хранящий в себе неимоверное множество файлов и руководящий одновременно тысячами операций, все такое неопознанное некто, бесстрастно смотрящее на все из глазниц, весь такой подробный фрагмент единого, а на поверхности просто такая вот зайка с кроткими глазами, и мучаюсь, что бы такое другим наикрутейшим конгломератам клеток ака вселенным ака тайно водянистым существам ака элетростанциям ака биокомпам ака неопознанным некто ака фрагментам единого, а с виду сущим зайчикам с добрыми, ну, или у кого-то, может быть, злыми глазками, рассказать про то, как что-то притворилось и только кажется. Почти парадокс, во всяком случае, ирония.
А если еще уточнить, что сижу я на, ладно, опустим болтовню про скопище атомов и так далее, просто назовем это условно диваном, да, пусть будет диван, скажем, кожаный коньячного цвета, красиво же!, в том же самом мире, где одновременно существуют мимикрия, тест Роршаха, парейдолия, гештальт-картинки, лента Мёбиуса, творения Эшера, актеры, шулера, балерина, вертящаяся, зараза, то вправо, то влево, адвокаты и политики, близнецы и двойники, в конце концов, то как-то даже неприлично сидеть и грузиться. Но я честно полдня прогрузилась и не могла ничегошеньки интересного вспомнить. Может быть потому эта тема так и трудна, что беспощадно всеохватна и безжалостно правдива, поэтому неспособный получить этой грандиозной правде подтверждение от несовершенных, надо признать, органов чувств мозг прячется прочь от нее, сбегает к упрощенным успокоительным иллюзиям.
Тем не менее, полдня тасуя файлы в мозгах, я наткнулась наконец на одно воспоминание, которое, на мой взгляд, вполне сойдет за годную для здешних баек вокруг виртуального костра историю.
Дело было так. Ходила я в то время в детский сад, так называемый комбинат, расположенный в центре большого микрорайона. Чудовищное слово, но омерзительно точное, это была довольно крупная детская "фабрика", куда ежедневно сгонялось несколько сотен дошкольников, чтобы в конце производственного процесса передать их бок о бок лежащей средней школе уже в виде укомплектованных младших школьников. К счастью сказать, производство было налажено спустя рукава и вместо конвейерных младших школьников оттуда выходили все как-то больше просто разнообразные люди.
Так вот. Поскольку комбинат был огромен и расчитан на то, чтобы собрать в себя большое количество ребятишек с большой территории, то кто-то из них неизбежно жил ближе к садику, а кто-то дальше. Я жила не то чтобы очень далеко, но все-таки не поблизости. А вот двум моим приятелям, точнее, приятелю и приятельнице, сказочно повезло: они жили рядом, в соседнем доме, в ближайшем к детсаду подъезде. Мало того, что им можно было чуть подольше спать по утрам, и не особо кутаться зимой, чтобы перебежать из двери в дверь, так они еще и получили в старших группах привилегию ходить в детский сад и домой самостоятельно, у них даже были ключи от дома!
Как я им завидовала! Путь к моему дому лежал таким образом, что невозможно было избежать дороги, по которой носились грузовики, и где не было ни тротуаров, ни переходов, ни светофоров, то есть, отпускать меня домой в одиночку было, по мнению взрослых, неактуально. Получалось, что если метельным февральским, или грозовым июньским вечером работающие в центре города родители застревали где-то в пробке городского транспорта, мне ничего не оставалось, как провожать одного за другим отправляющихся домой друзей и оставаться один на один с раздраженной, мечтающей скорее уйти домой воспитательницей.
Пока я была маленькая, я это обреченно терпела, но как-то летом в старшей группе на меня снизошло озарение. Те двое моих приятелей к тому времени уже заполучили ключи от дома и родительское и воспитательское позволение уходить из детсада самостоятельно. Но их родители, соседи по площадке, явно условились друг с другом о том, чтобы дети не сидели дома поодиночке, а ходили в гости друг к дружке, и явно все устраивали и договаривались так, что отправлялись друзья по очереди к тому из них, чьи родители в этот день раньше приходили домой. Взаимовыручка, словом. Я решила, что мне туда тоже надо, тогда необязательно торчать в саду допоздна, но не требуется и дорогу переходить. Поинтересовалась у друзей, как они к этому относятся, они отозвались с энтузиазмом, ведь на троих всегда сподручнее соображать что бы то ни было, нежели вдвоем (ну ладно, из этого правила бывают довольно массовые исключения, но не в этом возрасте), тогда мы дружно поднажали на взрослых - и вуаля! Я попала в касту избранных, в час икс гордо шествующих в раздевалку и делающих всем ручкой. Как вскоре оказалось, у той самостоятельности была жуткая цена.
В первый же вечер свободы меня посвятили в очень скверную тайну. Пока мы топали немногочисленные шаги от ворот садика до дома моих приятелей, они рассказали мне, что в соседнем подъезде на первом этаже в комнате сидит мертвец. И что они мне покажут. Стреляный садиковский воробьишка, я конечно же сперва решила, что разыгрывают, рассказывают обычную детскую страшилку. Но, подойдя к дому, ребята молча прошли мимо своего подъезда к соседнему, потянули меня за собой по узкой бетонной полоске между домом и клумбой к одному из окон, залезли на цоколь здания и шепотом позвали меня присоединиться. В животе похолодело, и я тоже залезла на цоколь.
Ну что. Там внутри было темно, никакого освещения, послеобеденная тень падала по эту сторону дома, а плотные гардины в комнате были почти задернуты, оставалась только небольшая щель меньше полуметра. И да, в полумраке было видно старинное широкое кресло. И, о да, и увы, в этом кресле сидело УЖАСНОЕ. С глазами-бельмами. Сидело совершенно неподвижно, то есть, никаких шансов, что, например, спящее, нет, оно не дышало, и не сидело, а скорее висело в одну сторону, с завалившейся на бок головой. Тело. Мертвый старик, с землистым, нет, скорее с синюшно-серым лицом, приоткрытым ртом, и, как я уже говорила, вытаращенными, но незрячими глазами.
Жарким вечером меня вдруг продрал озноб, в лицо и за шиворот свистал ледяной ветер, замерзшие пальцы онемели, ослабели, и выпустили край подоконника, я вдруг, ничего не успев понять, полетела, грянула пятками о бетон и шмякнулась спиной на клумбу, поломав и подмяв разноцветные космеи. Приятели спрыгнули следом, помогли мне подняться и отряхнуть клумбовый чернозем с задницы и сопроводили домой к одному из них, к счастью, не в ту квартиру, что соседствовала стена к стене с жутким склепом, в другую.
Честно говоря, мне было непонятно болезненное оживление моих друзей. Мне было просто хреново, я не знала тогда слова "развидеть", но развидеть, забыть это вот, вернуться к блаженному состоянию неведения хотелось отчаянно, и, как я понимала, несбыточно. А они возбужденно поведали, что заглядывают туда уже несколько дней, по подсказке дворовых ребят постарше, которые обнаружили "это" случайно, в то время как пробирались, играя в "Выше ноги от земли, по цоколю из "домика" в "домик" (кстати об играх, вот еще одна). И он все сидит, все в той же позе, точняк мертвый. А может убитый! "Все рéбя в нашем дворе знают!"
Почему-то нам не пришло в голову рассказать все взрослым. Наоборот, когда пришли домой и загремели на кухне кастрюлями родители нашей подружки, мы стали шептаться потише, а когда мой отец пришел за мной, то, шагая рядом с ним, я, вся окаменевшая и до сих пор промороженная, делано-беспечным голосом отвечала на малозначительные вопросы. Очень хорошо помню ощущение тупика при столкновении со взрослой, казавшейся глуповатой, недальновидностью, как можно так наивно радоваться какой-то чуши и трепаться о сущей ерунде, в то время как смерть притаилась рядом, в то время как для меня разверзлись такие врата, от воспоминания о которых небо серело и сужалось до щели, через которую скалилось тусклое солнце.
Жуть продолжалась еще пару дней.
Кажется на третий мы в очередной раз подошли к окошку и увидели, что оно приоткрыто. Это, сами понимаете, означало выход на новый левел, хрупкая, но все же непроницаемая и создающая иллюзию защищенности преграда стекла больше не существовала. Кроме того, еще с земли мы видели, что занавески в комнате полностью раздвинуты.
Мы очень долго не решались забраться на цоколь, подбадривали друг дружку, и тут же шли на попятный, "канили", холодея, представив себе, ЧТО нас там ждало. Наконец-то, видимо, притерпевшись к страху, разом залезли на узкий крашеный кант и разом глянули в зев отчаяния, ну да, пути назад нам точно не было. Честно говоря, пальцы у меня снова были ледяные и тело мое уже предварительно было целиком и полностью готово тикáть, поэтому надолго меня не хватило, я заглянула ТУДА - и пальцы сразу же сокользнули с подоконника. На этот раз я не упала, а соскочила боком, зубы, правда, клацнули от отдачи в пятки.
Но, собственно, там нечего было бояться и было слишком все очевидно. Приятели свалились вниз за мною следом. Мы озадаченно уставились друг на дружку. Потом снова сразу полезли на цоколь.
То, что в темноте выглядело большим старинным креслом с подлокотниками, при свете оказалось невысокой старинной же "горкой" для посуды, а то, что в темноте выглядело сидящим в кресле телом, была вовсе куча какого-то шмотья на стуле, стоящем перед горкой. А голова - это была какая-то куртка, что ли, лежащая НА горке, с блестящими пуговицами-глазами, с полуоткрытым краем-ртом, знаете, такая из плащевки светлого сероватого оттенка. Ошибиться было невозможно, совпадение было исключено, форма, цветá, положение не оставляло сомнений - это было "оно", оказавшееся обманом зрения, иллюзией.
Я никому не желаю достигнуть той степени ужаса, которую нам выпало пережить в те дни, но если уж кому-то неизбежно доведется оказаться в столь жуткой ситуации, я искренне ему желаю в завершение прочувствовать подробно, до нюанса, до мелочи, так, как мы почувствовали тогда, каждый сияющий миг, каждую счастливую секунду нового блаженного бытия, когда отчужденное, задыхающееся, немеющее от ледяной хватки близкой смерти тело вдруг мгновенно включается в пляску жаркого дня, вновь наливается теплом, улыбается свету, расправляется, дышит, начинает смеяться, визжать и вопить, бежит, скачет, кружится, распевает, хохочет. Потому что это его вообще-то главное дело, провозглашать, да что там, орать до царапин в глотке: "Да здравствует жизнь!"
Питер и я

Любимая банальность (44)

Моя любимая банальность — жизнь прекрасна.

Эта банальность, наверное, тоже меня любит, потому что не покидает, даже когда становится ясно, что свет в конце тоннеля таки оказался фарами поезда. Потому что есть же жизнь за пределами тоннеля, и она — ну да, в том числе и прекрасна. Банальность свила гнездо где-то в тихом уголке внутри меня и уютно там шуршит. Шуршит при любых обстоятельствах. Это не мешает мне переживать "крах, крушение всех надежд", я могу ныть или злиться, но банальность копошится себе потихоньку, терпеливо дожидаясь окончания черной полосы.

Если ее становится плохо слышно за унылым бормотанием полярной лисы, лучше всего выйти из дома. Можно отправиться в лес или к морю, а можно просто сходить в булочную. Правда, есть один город, где это не помогает — там светло, весело, сытно, но как-то бессмысленно. И от этой бессмысленности жизнь кажется ненастоящей и красота ее - тоже. Может, он и не один такой, этот город, но другие мне не попадались, к счастью.

Хотела бы я написать, что наша любовь с этой банальностью продолжается всю мою жизнь, но не могу. Потому что не помню. А то, что помню, может быть и ложными воспоминаниями. Кажется, в детстве меня по этому вопросу терзали смутные сомнения — именно потому, что взрослые упорно твердили, что жизнь прекрасна, и видно было, что врут. С такими рожами правду не говорят, думала я. В отрочестве, понятное дело, жизнь представлялась сплошным испытанием на прочность, но в какой-то момент я решила, что все преодолею. Как следствие, превратилась в несчастное и ощетинившееся существо, но, возможно, банальность уже скреблась в мою дверь, иначе непонятно, как я вообще осталась человеком. А окончательно мы с ней сжились лет десять назад, когда врачи очень удачно пошутили, что эта жизнь вполне может в ближайшие месяцы продолжиться без меня. Тут-то я и прочувствовала, как она прекрасна. Они потом взяли свои слова назад, но было поздно — банальность навсегда поселилась во мне.

В последнее время у банальности появилась подружка - не менее банальная благодарность. Вот просто благодарность миру за то, что он есть. Потому что даже заблеванные после Нового года питерские тротуары под серым небом лучше, чем пустота. Потому что к ним прилагается хорошо темперированный клавир, например. И еще много чего. Ну как тут не расплыться в глупой благодарной улыбке, если подумать?

Банально, конечно. Но  уж что есть - то есть.
капитан Тренд

Добыча (36)

Одно из правил петербургского художника гласит: проснулся - обойди пять помоек.
Потому что, например, некоторое время назад, рисуя вывеску к фестивалю, я нашла на помойке почти полную банку белого акрила "Поликолор", лучшего акрила в наших краях, это было очень кстати, а сама бы я ни за что не купила бы такую, он дорогой, как крыло от самолёта.

Но в Европах это развлечение выходит на прямо космическую высоту. Вообще, во многих из нас не умер древний собиратель. Нам нравится собирать! Грибники в лесу не столько любят именно грибы, сколько их поиск. А в Европе есть такие маленькие почти музейные города, где даже перестановку шкафа в доме нужно обговаривать в муниципалитете, особенно если обстановка комнаты видна с улицы. А жизнь-то идёт. Поэтому лишние вещи по воскресеньям выставляются на обочины дорог; если это тряпочки, то они постираны, если мебель - то помыта. Берите, кто хочет. Жители Германии говорили, что иная вещь успевает несколько раз обойти весь город.

И вот так в 2003 году наш корабль зашел в датский город Хельсингёр. Ну, это тот, который Эльсинор, Гамлет, замок, все дела. Штатная стоянка нашего "Штандарта" в Хельсингёре - на трамвайной остановке. Трамвай там выезжает прямо к берегу бухты и огибает его очень близко к набережной, вот там мы и стоим. Дело было как раз в воскресенье, и, выполнив все обязательные корабельные дела, мы разбежались по городу гулять. Город милый, уютный и действительно очень музейный. Я даже историю с обстановкой осознала, заглянув в одно окно - полное ощущение провала сквозь время.

И вот, отвернувшись от удивительного окна с резной мебелью внутри, вижу я нашего капитана, и тащит он стопку очень качественных диванных подушек. Я и сама в этот момент уже тащу рыжее полотнище от огромного уличного зонта (оно мне потом много и разнообразно пригождалось, пока не было добито котом). Капитан порывается спрятаться, но, как назло, ни одной подворотни поблизости нет. Приходится признаваться: оказывается, он знал, что происходит в Хельсингёре в воскресенье. Просто не был вот так сразу готов отдавать команде город на разграбление. Но ладно уж, нас в этом походе мало, всего семнадцать человек, ничего страшного, если кто-то из вас подберёт себе какую-нибудь приятную штучку.

В этом походе мы не успели широко развернуться.
Зато в следующем году мы все уже знали. И капитан опять подгадал заход в Хельсингёр к воскресенью. И все, кроме тех, кто был на вахте, рванули грабить город.

Были там комедии - были и трагедии. Видели мы рождественскую ёлку, выкинутую 28 августа. Боцман неплохо поживился хозяйственным инвентарём. Я набрала кучу приятных мелочей вроде шерстяного коврика, детских качелей сердечком и отличной березовой доски. Трагедией была двадцатилитровая бутыль обтекаемой формы, которую разные матросы, и я в том числе, порывались взять, но боцман доступно объяснил, что у нас нет на корабле места, чтобы ее в целости довезти. Эх.

А потом я нашла кресло. Кресло-качалка, точёное из бука, из тех, что качаются при помощи механизма на подставке, и занимают немного места. Я села перед ним на камни и принялась страдать. Но тут меня неожиданно спас боцман. "А что, - говорит, - бери, поставишь в штурманской, будешь с него рулить." Гениально! Вот это была добыча! Я водрузила кресло на голову, донесла до корабля, уселась в кресло на трамвайной обстановке, расстелила ковёр - жаль, никто не фотографировал.

Рулить с кресла оказалось не очень удобно, кроме того, выяснилось, что с равновесием в качке у него не очень, так что мы придвинули его к стене и вели на нём корабельную бухгалтерию. Потом я везла его домой на 128 автобусе, сидя в нём на площадке для колясок, как королева.

А бутыль я несколько лет спустя нашла на дачной помойке поселка "Орехово-Северное", бывшего Раасули. Я уверена, что это такой хрёнир, отражение истинной бутылки от зеркала моего сознания. Сделала в ней уже много литров домашней наливки, вот только в этом году неурожай, бутылка не при делах. А кресло стоит у меня на кухне и радует гостей.
Я

Синее.

У меня был растрёпанный томик пушкинских сказок; я ездила с родителями в геологическом вагончике, а книжка ездила со мной. Яркие птицы на буквицах, луки со стрелами, дворцы, женщины с тонкими чертами, зелёная обложка, "Сказка о мёртвой царевне".
- Мама, что такое "мёртвый"?
Слово казалось похожим на синий карандаш из набора, когда у него обломится грифель. Что мне тогда объяснили, я не помню.

Когда мне подарили книжку "Искусство Древнего Востока", я не успокоилась, пока не перерисовала оттуда половину иллюстраций к египетскому разделу. Особенно нравился алебастровый восемнадцатилетний Тутанхамон, на которого хотелось быть похожей; а ещё - нежное лицо Нефертити из золотистого песчаника и длинные ряды фресок в усыпальницах. Расписанная в сопроводительной статье статуэтка жрицы Раннаи меня тогда не впечатлила, но запомнились стихи:
Смерть стоит сейчас передо мной,
Словно запах лотоса.

Голубые и белые лотосы я видела в журнале "Юный натуралист" и на индийских фресках в той же книжке.
У меня был уголок для игр под раздвижным полированным гладильным столом; с полок были убраны утюг и одеяла, на верхней был организован фараонский дворец, а на нижней - фараонская гробница. Фрески рисовались на карточках для перфоратора с маминой работы, утварь клеилась из картона и раскрашивалась, центр всего - мумия фараона - делалась из того же картона, раскрашивалась, насквозь пропитывалась силикатным клеем, снова раскрашивалась и пеленалась в кальку, смоченную мамиными духами. Густо наслюнявленный для пущей яркости синий карандаш под клеем напоминал синюю эмаль или камни на другом тутанхамоновом изображении, золотом и ярком, которое казалось слишком грубым рядом со светящейся бледностью того, алебастрового.
По обе стороны от полок сидели священные животные: кошка чёрная из песцового меха и кошка плоская деревянная на шарнирах.
Однажды я нашла мёртвую стрекозу на газоне перед домом, и у фараона появился священный скарабей.
Синие стрекозы Вавилона.
Вавилон, кстати сказать, нравился мне куда меньше Египта: примитивнее, угрюмее, монументальнее. Исключение составляла Иштар: синие ворота с золотыми зверями; голова в тиаре, легкая улыбка, юное лицо, тяжёлый кувшин на уровне бёдер; и ещё одна, там её звали Инанна, с чёрными провалами глаз, начинающимися почти у переносицы.
Смирись, Инанна, всесильны законы подземного мира.

Потом умер дед. Это было восьмого марта, и мама не сразу сказала об этом брату и мне. За три последующих дня она очень изменилась: ходила за бабкой, которую смерть мужа совсем подкосила, стала говорить с нею на её языке, после деревенские словечки так и остались в речи, как державшиеся под спудом, но всплывшие на поверхность.
Страшная духота, завешенные зеркала, длинный стол с закусками - все похороны, которые я видела потом, воедино слились для меня с этими. Когда настанет моя очередь, меня должны похоронить быстро, отпеть в церкви, а потом пить вкусное и танцевать рин. Под конец поминок повод должен забыться, а присутствующие - весело ржать. И никак иначе.
Я держалась за дедову левую ногу, как сказали - чтобы не бояться покойников. А я и так, в общем, не боялась - смотрела в голубое мартовское небо за окном; зачем бояться того, кого здесь уже практически нет?

Ещё потом я лежала в своей комнате в общежитии, запершись изнутри, и дрожала, вспоминая Ичхейне. Ичхейне - это вепсский старик с голубыми глазами, он приходит к тем, кто в лихорадке или при смерти, просто показывается или забирает с собой, как получится. У меня было больное горло и температура под сорок, и совершенно нечего есть, и чай закончился, и свет я постоянно держала включённым, хотя никогда до того темноты не боялась. Мне приснилось, что он сидит на краю постели, и не получалось ни дышать, ни проснуться, зато когда проснулась, температура спала. Я встала и выключила свет, с этого дня я твёрдо знала, что слово "смерть" - синего цвета. Как мартовское небо над самым высоким холмом моего города.
чингизид

Про страх

В детстве мы очень любили бояться.
Нет, не больших мальчишек из соседнего двора, не родительского гнева, не прививок, или кусачих собак. Все это - и не страх даже, а обычная осторожность, следствие чреды печальных столкновений с неласковой действительностью, в точности как у взрослых бывает, скучно и неприятно.
Нет уж, если бояться, то так, чтобы дух вон, а сердце - в пятки. Настоящий ужас - разновидность восторга, экстатическое, истинно религиозное чувство.

Между прочим, не так уж это было просто: как следует испугаться. Нам очень не хватало темноты, особенно летом, когда сумерки длятся чуть ли не до полуночи, и приходится засветло отправляться в постель.
Мы запирались от умиротворяющего дневного света в сараях и кладовых, прятались на чердаке, или в подвале, в котельной, "кочегарке", как называли ее у нас во дворе. Оказавшись наконец в темноте, "замогильным", зловещим шепотом пересказывали друг другу страшные истории о похождениях Черной Руки, Красного Пианино и Гроба-На-Колесиках. Вершиной этого искусства совершенно справедливо считалось умение сочинять новые страшные истории, или хотя бы до неузнаваемости переделывать общеизвестные.

Это были наши высшие литературные курсы, других мне не надо. Как еще, если не на практике, можно выяснить, что даже почти безобидная история, в которой нет ни единого зубастого мертвеца, но лишь смутный намек на возможность его появления, может оказаться по-настоящему страшной, если рассказчик догадается объявить местом действия наш двор, или, скажем, коридор закрытой на каникуды школы, а главным действующим лицом назначит себя, или кого-нибудь из общих знакомых.
Истинный ужас - это всегда обещание чуда, которое может случиться не с абстрактной какой-нибудь сказочной "девочкой-девочкой", горемычной слушательницей Черного Радио, и даже не просто с каждым, а вот именно с тобой, здесь, сейчас. Ну или хоть во-о-он там, за рощей, послезавтра, или будущим летом. Важно знать, что у тебя есть шанс.

Мне повезло: в соседнем подъезде жила девочка Наташа, непревзойденный мастер чердачно-подвального саспенса. Она была старше нас года на два-три, но дело тут, думаю, не в возрасте: взрослые - и родители, и дурищи-няньки, и даже авторы самых любимых сказок не смогли бы напугать детей нашего двора так, как это удавалось Наташе. Думаю, она была настоящим гением, маленькм Моцартом практически.

Сперва Наташа населила нашу тихую, засаженную липами улочку толпами серебристо-белых призраков, разгуливающих по булыжным мостовым при свете фонарей. Облик их прекрасен, а взгляд смертоносен: если призраки заметят, что ты подглядываешь за ними из окна спальни и посмотрят тебе в глаза - все, скоро умрешь, никакие врачи и уколы не помогут. Вот, дескать, все помнят, как умер дядя Леша из пятого подъезда, но никто, кроме нее, Наташи, не догадывается, почему. Думают, "от сердца". А она-то знает...

Потом Наташа рассказала нам о мертвом фашисте, которого когда-то, в самом конце войны, похоронили в нашем дворе, на том самом месте, где теперь стоят мусорные контейнеры. По словам Наташи, мертвый фашист изредка вылезает из могилы, бродит по помойке, пожирает наш мусор и оглядывается по сторонам в поисках жертвы: кого бы загрызть? Мальчик Сережа Степанов, помните, толстый такой, белобрысый, однажды пошел вечером выносить ведро и его увидел, но успел убежать - думаете, почему Степановы вдруг, ни с того, ни с сего взяли и уехали в другой город? А вот поэтому!
Мы и не сомневались.
Сейчас-то у меня руки чешутся дофантазировать, будто мы называли мертвого фашиста "Помойник" (покойник с помойки), но это неправда. Он внушал нам такой ужас, что мы вообще не говорили о нем. Зато помнили - всегда. И ходили вокруг свалки кругами, замирая от ужаса, томясь недобрыми предчувствиями. Родители наши в то лето недоумевали: с какой стати дети вдруг решили помогать им по хозяйству, выносить каждый вечер мусорное ведро? Понятно почему: кто же лишний раз испугаться откажется?..

Потом Наташа нанесла последний, сокрушительный удар по нашему сознанию. Рассказала не слишком внятную, зато исполненную подлинной жути историю о том, как ночью в ее запертую спальню по очереди стучались родители, мама и папа. Говорили какие-то странные вещи, требовали открыть задвижку, но Наташа не сдавалась: вцепилась в подаренный бабушкой браслет-"талисман" и притворилась, будто спит и ничего не слышит. А наутро спрашивает родителей: "Зачем вы ко мне ночью стучались?" А они и говорят: "Что ты, доча, никто к тебе не стучался, мы ночью спали".
Это была совершенно прекрасная и разрушительная идея: оказывается, доверять нельзя никому. Фундамент моего мира основательно пошатнулся. Прежде мне и в голову не приходило, что мама и папа, вроде бы самые надежные люди в мире, могут взять, да и превратиться в призраков каких-нибудь, ни с того, ни с сего. Ну или призраки возьмут да и прикинутся родителями, какая разница?
Моя комната, к слову сказать, не запиралась на задвижку, и этот факт чрезвычайно меня тревожил. До сих пор не понимаю: как мне удалось выжить в такой обстановке?

chingizid
чингизид

Азбука щастья. Ж

Жопа

Нет, правда, отличная вещь жопа.
Все дети в нашем военном городке свято верили, что жопа и есть самая неприличная часть тела человеческого. На письки особого внимания не обращали, разницу в строении девичьих и мальчиковых половых органов не то чтобы вовсе игнорировали, но как-то не могли принудить себя всерьез ею заинтересоваться. Зато жопа казалась нам средоточием всяческой стыдной неприличности; почему- бог весть. Особенности островного менталитета, надо полагать: в изолированных обществах все не как у людей.

Нас было четверо закадычных дружищ, от семи до девяти лет; мы думали, что будем дружить вот так, вчетвером, вечно, и от этого было нам чертовски хорошо. Кому из нас первому пришла в голову лучшая концептуальная идея моей жизни, не помню, хоть убей. Наверное, всем сразу: многие хорошие идеи рождаются именно так, в экстатическом диалоге, где все орут одновременно, перебивая друг друга, но при этом, тем не менее, каждый отлично слышит всех остальных.
Думаю, так и было.

Идея была вот какая.
Мы взяли чистую "общую" тетрадку, толстую, в клеточку, в блестящей коричневой обложке. И стали вклеивать туда все изображения жоп, какие удавалось раздобыть.
Раздобыть, надо сказать, удавалось немало. Все же взрослые, в отличие от нас, полагали, будто жопа - не самый страшный и секретный орган человеческого тела. Поэтому мы не только ГэДээРовские журналы потрошили (да, в этом смысле нам очень повезло), но и из отечественного "Крокодила" удавалось иногда картинку умкнуть.
Метод был такой: если кроме жопы на картинке было много иных, неинтересных деталей (например цельный человек), мы аккуратно вырезали ягодицы, а все остальное безжалостно выбрасывали. Поэтому картинки получались маленькие, на одной тетрадной странице обычно помещалось больше десятка.
Зрелище было феерическое.

Но не только в зрелище дело. Настоящее счастье привносила в нашу жизнь обстановка полной секретности, которой мы окружили свою деятельность.
После того, как первые картинки были вклеены, мы аккуратно завернули тетрадку в целлофан и закопали в саду, возле единственного в нашем районе нежилого дома, как самый настоящий пиратский клад.

Потом мы жили так.
Каждый посвященный в тайну старался собрать как можно больше картинок с жопами. Спрятать их дома от родителей было нелегко. У меня, например, был для них отдельный тайник на чердаке, один из заговорщиков отважно прятал картинки прямо под обертки школьных учебников, а как выкручивались остальные, даже не знаю.
Время от времени, когда у каждого появлялась пара-тройка новых картинок мы брали канцелярский клей, ножницы, маленькую лопатку и, соблюдая все мыслимые и немыслимые предосторожности, отправлялись к тайнику.
Отрыв свой клад, мы уединялись в Секретном Убежище (одно время это была одна из комнат нежилого дома, позже - сарай во дворе, где жил один из нас; однажды мы забрались в котельную, но там было как-то слишком уж стремно). Разглядывали добычу, потом вырезали и наклеивали в тетрадку новые задницы. В финале просматривали творение своих рук целиком, с самого начала. Жоп становилось все больше, и это вселяло в нас радость и гордость.

Со временем мы расширили свой круг: у каждого из нас появлялись новые друзья; к тому же (это немаловажно), нами руководила алчность. Новые заговорщики - новые картинки, а нам хотелось заполнить тетрадку до того, как придется уезжать "в Союз" (тень грядущего отъезда все время маячила на нашем горизонте, а поскольку родители не считали нужным держать нас в курсе своих дел, получалось, что отъезд может наступить буквально в любую минуту).

Ритуал приема новых членов в нашу масонскую ложу выглядел так.
Сперва кандидат получал рекомендацию от одного из "отцов-основателей"; решение принималось коллегиально. От рекомендателя своего неофит получал первое задание: принести как можно больше картинок с жопами. В условленный день и час кандидата приводили в Секретное Убежище, он показывал нам сперва собственную жопу, потом - картинки, давал страшную клятву, что никогда никому не проговорится (текст клятвы я уже не помню, но, в общем, из нее следовало, что разгласившему тайну коричневой тетрадки грозят смерть, вечный понос, и еще он "превратится в фашиста", как-то так). Потом мы все вместе шли к месту захоронения тетрадки, доставали ее, вклеивали картинки, любовались жопами, прятали тетрадку на место и уходили, просветленные и умудренные.

Тетрадка эта сделала мое детство по-настоящему счастливым: в нашем заговоре чудесным образом соединились тайна и неприличность - а ведь именно эти две вещи в детстве кажутся невероятно привлекательными.

Года полтора спустя, пришло мое время уезжать "в Союз". Тетрадка к этому моменту была заполнена лишь наполовину. Тогда это казалось мне большой трагедией. Но друзья дали слово, что доведут общее дело нашей жизни до победного конца.
Мы уехали сразу после Нового Года, а в конце весны девочка Лена, которая состояла в нашем тайном обществе, написала мне, что заговор раскрыт: мальчик Сережа, которого она сама опрометчиво ввела в круг избранных, растрепал тайну своему брату-близнецу Славе, а тот после очередной ссоры решил отомстить и выдал тайну родителям. Родители почему-то страшно возбудились, потребовали выкопать неприличную тетрадку, поглядели, ужаснулись, выколотили из Сержки имена других заговорщиков, и по военному городку прокатилась волна внеплановых семейных скандалов.

А тетрадку Сережины родители сожгли во дворе, такие дела.

chingizid
am I
  • linum

Оставил краткую записку...

Несколько лет назад , прийдя вечером домой , обнаружила в дверях повестку от участкового :

"гражданке... надлежит явиться в ...о/м к участковому инспектору Блохину , к 22.30 , для беседы. При себе иметь паспорт и свидетельство о смерти..."
Перечитала , ничего не изменилось.
А дело было в том , что за неделю до этого умерла моя бабушка ...

linum
old
  • r_l

И я о том же

9.11.2001 я собирался ехать на похороны Лены Швайковской в Таллин. Лена погибла в Америке (подрабатывала там летом). Ее на тротуаре сбил пьяный водитель.
Мы должны были собраться в пять, кажется, у дома Милютиных и с Даней в качестве шофера отправиться.
До этого я сидел на работе. В маленькой комнате балаболили Данилевский с приехавшим из Таллина по каким-то своим загадочным делам Сеней Левиным, мы с Илоном тоже туда зашли покурить. В паузу между двух анекдотов вклинился звонок от Оли, Сениной жены. Оля из Таллина сообщила, что в Нью-Йорке происходит что-то странное. Через две минуты я открывал в трех разных окнах три новостных сайта - не открывался ни один.
Кажется, я до отъезда так и не успел написать никому из американских знакомых.

Израиль. Два года интифады

В нашей конторе появилась женщина и протянула через стол голубой листок:
- Вы можете перевести свидетельство о смерти с иврита на английский или немецкий?
- Да, конечно.
Наметанным глазом сразу выцепляю две строчки: дату рождения и причину смерти, вписанную в бланк от руки.
- У меня дочь погибла в теракте.

Да, вижу. Все хорошо помнят тот день, день смерти этой и других девочек - 1 июня 2001 г., когда состоялся теракт на русской дискотеке, на тель-авивской набережной. Её дочь родилась в 1984, ровесница моего младшего брата.

Женщина попросила стакан холодной воды, пробормотав в оправдание, что целый день ходит по конторам, и ее бутылка с водой уже нагрелась.

И я подумала о том, что она ходит по всем учреждениям, магазинам и организациям точно так же, как я, как все, с раззявленной сумкой, потому что в каждый двери стоит охранник и проверяет, не несет ли сумочка в своем скрытном нутре бомбу, которая убьет каких-то еще людей.
old
  • r_l

Юный друг милиции

Я никогда в таких случаях не знаю, что делать. Я сам стукачей не люблю, но у меня дочка по улицам ходит ночью.
С одной стороны, они были в дупель пьяные на мотоцикле и падали все время на бок.
Вставали потом на колеса, давали газу и снова падали.
С другой стороны, они в шлемах были. Шлемы бились о почву с характерным стуком: бум-бом.
С третьей же стороны, я, например, был без шлема. И шел в трех метрах от траектории падения их на асфальт. Я вообще-то по улицам без шлема хожу обычно. И дочка моя тоже.
Долго колебался, но потом позвонил по мобильнику в полицию и сказал, что я беспокоюсь за их юные жизни. Попросил, чтобы полицейские их все же заловили и пресекли дальнейшие экзерсизы.
Полицейские тогда мне сказали, что спасибо. А они потом еще с полчаса нарезали тут круги, покуда рокот мотора их не стих в силу, боюсь, естественных причин.
Бум-бом.