Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Smoking

Как меня приняли за другого человека (48)

Большую часть жизни меня принимают совсем за другого человека. Нет, наяву меня перепутали всего единожды, и это стало началом прекрасной дружбы, но вот в метафорическом плане люди чаще всего видят во мне совсем не того, с кем я сам знаком. Может быть, потому, что наедине с самим собой меня и нет?

К счастью, чаще всего меня достаточно удачно принимают за другого, точнее говоря — принимают за достаточно удачного другого. Я имею в виду, что принимающая сторона думает обо мне лучше (ну или хуже), чем я есть, наделяя воображаемого меня особенно подходящими к ситуации качествами, о наличии коих у себя я и не подозревал. Но сила чужого убеждения бывает так велика...

Потому казаться другим для меня — норма жизни, и все мои истории так или иначе об этом. И, получив от Романа тему, я сначала почувствовал себя Крёзом, и лишь потом задумался, как распорядиться свалившимся богатством: историю-то можно рассказать только одну... Ночь напролет я перебирал в голове те или иные случаи из жизни, пока вдруг не почувствовал: вот она. Совершенно правдивая история из моей жизни, идеально подходящая к Рождеству. Ну знаете, все эти девочки со спичками...

Для простоты я решил пометить в скобочках порядковыми числительными все те моменты, когда, как мне кажется, меня принимали за кого-то другого, примерно так — (ноль).

Ну что ж... Палиндромный 2002 год, весна, еще живы все друзья, мне 27 лет (раз), я счастлив, я Самый Главный по Apple в «Компьютерре» (два), я живого Джобса видел, и мир сиял (не от Джобса, нет — сам по себе). И, как Самого Главного по Яблокам, меня позвали слетать на Камчатку на вручение образовательных грантов от Apple. Из Москвы мы втроем — два топа Apple IMC и я — летели первым классом «Аэрофлота». Я не хвастаюсь, нет, просто именно это обстоятельство и определило весь дальнейший ход истории.

Лететь первым классом на Камчатку, особенно если на борту еще и можно курить — очень хорошо, факт. При подлете к Петропавловску-Камчатскому облака висят на двух уровнях. Когда пролетаешь между ними, полное ощущение, что попал в какой-то фэнтезийный мир — башни, дворцы, драконы, все из облаков и пронизано косыми лучами рыжего солнца.

И встречали нас на Камчатке, как Гэндальфа в Шире. События я до сих пор помню отрывочно, яркими вспышками — вот мы едем на берег океана, форсируя разлившиеся на майское половодье речушки; волны стучат в боковые окна «Круизера». Вот черный песок и выброшенный на берег траулер; закатав штаны по колено, я залезаю в океан. Вот рыбалка и уха из свежепойманного лосося; курю на ветке над ручьем, ветка обламывается, лечу в ледяную воду. Вот 1 июня: едем на сопки, фотографируемся у срезанного грейдером снежного обрыва в два человеческих роста, играем в снежки; на вершине сопки — колонки, сцена, местная радиостанция что-то празднует, на пенках на снегу лежат и загорают люди в купальных костюмах... Вспышка — Вилючинск, вспышка — Елизово, вспышка — пора лететь.

Но в рукаве у меня был припрятан козырь. Звали козыря Тараканыч, и был он давним папиным другом и по совместительству главврачом Петропавловского военного госпиталя. Подняв трубку гостиничного телефона, я набрал номер и, после отрывистого «Тараканов на проводе», отрекомендовался. Из трубки донесся рёв:
- Ты когда прилетел? Как три дня назад? И до сих пор не представился? И где ты все это время был? В какой еще гостинице? Пять минут на сборы и на выход, тебя будет ждать машина!

Через пять минут у гостиницы и впрямь стоял армейский «козлик», и еще через четверть часа мы отмечали встречу в кабинете главврача.
— Ты летишь-то когда? — спросил Тараканыч.
— Завтра, — потупился я.
— Ты это вот что! Сейчас боец тебя отвезет в аэропорт, меняй-ка билет, нечего тут лететь никуда!

Так через полчаса я стал счастливым обладателем еще одной недели на Камчатке. Пошел второй круг: вспышка — пейнтбол на заброшенном заводе, вспышка — дикие термальные источники, вспышка — боулинг с какими-то темными личностями, моментально испарившимися, узнав, что я из Москвы (три)... Помните, в начале «Мадагаскара» во льва Алекса стреляют усыпляющим дротиком и у него начинается прекрасный трип? А как только он приходит в себя, ему всаживают еще один дротик и трип повторяется вдвое быстрее? Один к одному я.

Самое удивительное, что за эту неделю я все же смог отправить в редакцию статью с фотографиями, и, в общем, никуда уже не торопился. Ближе к дате отлета меня посетила прекрасная, как мне казалось, мысль: а зачем мне вообще сейчас эта Москва? Что я там не видел? Да еще двенадцать часов торчать в кресле, пусть и первого класса?

Билет первого класса можно менять неограниченное число раз.

— Алло? Яна, привет. Это Скаут. Я на Камчатке сейчас, завтра собирался в Москву лететь, ничего, если я по дороге на несколько дней к вам в Иркутск заскочу? Алло? Алло?..
— ...!
— Эй, эй, так не надо орать, я так глухим буду, значит, встречай завтра.

Увы, «Аэрофлот» отказался запустить новый рейс из Петропавловска в Иркутск ради меня. Иногда я все же бываю недостаточно убедителен. Вместо этого мне предложили обратный билет из Иркутска в Москву плюс разницу наличными.

Билет первого класса на Камчатку стоит очень, очень много денег.

Так было даже лучше: в карманах у меня уже посвистывало. Попутку в Иркутск долго искать тоже не пришлось. В ту пору из Елизово летала удивительная воздушная маршрутка: старый «Ту-154» за двадцать с лишним часов добирался до Краснодара с посадками в Комсомольске-на-Амуре, Иркутске и Омске, а билет до Иркутска стоил какие-то копейки.

Полет был незабываем (эх, пропустил я эту тему!). На иллюминаторах висели тканевые занавесочки, на полу салона уютно расположилась красная лестничная ковровая дорожка, народ стоял в проходах и переговаривался, разве что за проезд не передавали... Вместе с нами до Краснодара летела собачка — карликовый пинчер, кобелек. Летела со знанием дела, видать — не в первый раз, хотя при каждой посадке и попискивала.

При дозаправке в Комсомольске-на-Амуре все, включая пилотов, вышли покурить у трапа, на совершенно пустом бетонном поле in the middle of nowhere. Пинчер деловито задрал лапку на шасси и посмотрел на окружающих с выражением небывалого превосходства. К курящим пилотам откуда-то с края поля подошел бородатый мужик в штормовке и с рюкзаком, стрельнул сигарету, поинтересовался, куда летим, и, узнав маршрут, попросил подбросить до Омска. Подбросили, чо...

В Иркутске было жарко. Нет, не так: в Иркутске было ЖАРКО, под 30. Из Москвы на Камчатку я улетал в свитере, сноубордической куртке и штанах-самосбросах, и в центре летнего Иркутска, наполненного стайками школьных выпускниц в легких платьицах, выглядел несколько неуместно. Первым делом пришлось раскошелиться на одежду полегче. После пары дней прогулок по Иркутску я засобирался на Байкал, в Листвянку. Увы, мои знакомые не могли составить мне компанию, но посоветовали пару своих приятелей, которые как раз ехали в Листвянку и согласились меня подбросить. Приятели, судя по всему, были какими-то местными полубандитами-полубизнесменами. Мы прекрасно потрепались по дороге, а на подъезде к Листвянке я пожурился, что денег осталось мало, и попросил посоветовать какое-то недорогое жилье. «Не кипиши, — ответили мне пацаны. — Будешь жить, как царь, и на халяву». (Четыре). Ох.

Ну не пришло мне тогда в голову, что «мало денег» по-московски и по-иркутски — это совсем разные «мало». Уже потом, задним числом, я выяснил, что на оставшуюся после сдачи билета сумму я мог неделю жить в лучших тогдашних «отелях» Листвянки и ни в чем себе не отказывать. Пока же черная бэха подкатила к какой-то бревенчатой избушке на дальней окраине поселка, после короткой беседы водитель вернулся к машине и сказал: «Вот, заселяйся, никто с тебя бабла не возьмет».

Значение слова «на халяву» я вспомнил чуть позже. Пока же дверь мне открыл худой испитый парень в спортивном костюме. Вечерело, в избе было темно и прохладно. «Ща прогреем», — сказал хозяин, неспешно подошел к книжной полке, выбрал первый попавшийся томик и, щедро выдрав с треть страниц, присел на корточки, растапливая «буржуйку». Я насторожился. «Вон, устраивайся, чувствуй себя как дома (пять)», — парень кивнул на лежащий в углу матрас. «Ну что ж, посмотрим, что тут как тут», — сказал я себе и присел на лавку в углу.

Как вскоре выяснилось, избушка оказалась... нет, не разбойничьим притоном — так было бы слишком уж сказочно. Это был просто бордель, точнее — бардак, еще точнее — блядский домик самого низкого пошиба. Надо было делать ноги, но во мне взыграл этнограф, да и доверие к недавним попутчикам, по доброте душевной устроившим мне такой царский ночлег, не позволяло смыться сразу.

Испитый парень был, судя по всему, кем-то вроде привратника в этом скромном аналоге сада неземных наслаждений, и расположились мы в его части избушки. Самих жриц любви, к счастью, я видел лишь мельком — трое или четверо в соседней комнате громко обсуждали, как Люська, сука, сперла у кого-то десять рублей и не отдает, и кто кого когда СПИДом заразил. Я сидел в углу, стараясь не отсвечивать. «Дотянуть бы до утра — и ходу», думал я. Однако судьба решила иначе.

Популярностью бардак явно не пользовался — во всяком случае, посетителей не наблюдалось, и гетеры планомерно надирались вместе с привратником-истопником в соседней комнате. Когда ближе к четырем утра за стеной начали летать тяжелые тупые предметы, я решил, что такой этнографии с меня хватит, и тихонько проскользнул в сени и за порог.

Светало. Подмораживало. Куртка со свитером оказались как нельзя более кстати, а холодный резкий ветер с Байкала за несколько секунд унес все мрачные мысли. Насвистывая, я спускался по склону сопки к озеру и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Раннее утро, холодный летний ветер и ни души — что может быть прекрасней! Ни души? Стоп.

Навстречу мне по разбитому проселку шел мальчик лет десяти, в спортивных штанах и футболке с коротким рукавом, с целлофановым пакетом в руке. В пакете лежал игрушечный грузовик-дальнобой.

Блядский домик стоял в самом конце Листвянки, на отшибе, и за ним был только лес, но мальчик явно направлялся в ту сторону. Поравнявшись со мной, он вежливо поздоровался и спросил: «Простите, если я пойду в ту сторону, я попаду в Иркутск?» До Иркутска было 67 километров.

Я стащил с себя куртку и протянул ему: «Накинь». Мальчик было заотнекивался, но потом все же надел куртку и посмотрел на меня с такой пронзительной надеждой, что меня будто под дых со всей силы ударили (шесть). «Нет, — сказал я, — так ты в Иркутск не попадешь. Там тупик. Пошли в другую сторону, подумаем, что делать. Что у тебя стряслось-то?»

Сначала он говорил, что все в порядке, просто вот собрался с утречка пораньше к бабушке в Иркутск, потом — что мамка заболела, и нужно в Иркутск к родне, потом что-то еще... Я молча слушал, и мальчишка, глянув на меня, осекся.
— Сбежал?
Он потупился:
— Сбежал. Папка из рейса вернулся, они с мамкой запили, мне правда к бабушке надо, она у меня хорошая, не бьет, только в Иркутске живет...

Сбежал. Наутро. В одной футболке. И взял самое ценное, что было — не еду, не деньги (хотя откуда там деньги?): игрушечный дальнобой. Видно, папка по трезвяку подарил, приобщал сына к профессии, так сказать... Блять.

Я вздохнул:
- Пошли. Погуляем где-нибудь до утра, перекусим чего, потом куплю билеты на автобус и поедем в Иркутск. Как-нибудь разберемся.

Мальчишка вспыхнул от радости и побежал рядом со мной, засыпая меня вопросами: «А вы откуда? Из Москвы? И там здорово? А давайте поедем в Иркутск и полетим вместе в Москву?»

Мы дошли почти до центра Листвянки, когда я понял, что для четырех утра вокруг становится слишком людно. Навстречу шла толпа... Нет, не так. Навстречу шла стая местной гопоты, особей 12-16. Завидев нас, они стали плавно рассыпаться в полукруг, в центре которого вышагивал четкий чувак в дерзкой кепочке. Или дерзкий чувак в четкой кепочке, черт его знает, как там правильно говорить. Вожак, в общем.

Мальчишка побледнел, у меня же в голове мысли понеслись галопом, правда, были они весьма однообразные: «Блять. Блять, блять, блять! Еб твою мать...». Будь я один, я бы сейчас уже со всех ног рвал обратно в блядский домик, тем более что в рюкзачке за спиной у меня лежали ноутбук и цифровая камера ценой примерно в годовой бюджет поселка. Но я был уже не один.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, в голове что-то щелкнуло и стало пусто и звонко. И очень спокойно. «Держись у меня за спиной», — сказал я мальчику и пошел вперед, так же неторопливо, как и раньше.

С вожаком мы столкнулись нос к носу, на расстоянии сантиметров двадцати.
— Закурить не найдется? — осклабившись, осведомился он.
— Сигаретку? — ответил я, доставая из кармана пачку.
— Ну, давай сигаретку... Для начала...

Мы закурили и посмотрели друг другу в глаза. Долго, секунд тридцать.
— А чо еще есть? — продолжая криво ухмыляться, процедил вожак.
Я не знаю, откуда мне пришел этот ответ. Не отрывая взгляда, я помедлил, а потом, широко улыбнувшись, сказал:
— Да ладно!

Вожак растерялся. Лицо его утратило хищные черты, обмякло, глаза округлились, и вдруг стало понятно, что четкому и дерзкому пацанчику от силы лет двадцать, и на носу у него веснушки. Вы же понимаете, совершенно невозможно бояться растерянных веснушчатых пацанов.
— Да?.. Ну ладно... — промямлил он.

Продолжая улыбаться и не отводя глаз, я затянулся, выдохнул дым вверх, сделал шаг в сторону и махнул рукой мальчишке: «Пошли!»

И мы пошли. По спине стекали струйки пота, мышцы, казалось, окаменели, но я заставлял себя идти так же медленно и расслабленно. Мы миновали полукруг стаи, и тут за спиной послышался шепот:
— Толян, а это случайно не...

Бинго! (Семь). Не знаю уж, за кого они меня приняли, но когда метров через тридцать я обернулся, делая вид, что ищу глазами отставшего мальчишку, парни так и стояли полукругом, глядя мне вслед. И была это никакая не стая, а просто группка растерянных молодых людей.

И вдруг с колокольни церкви Николая Чудотворца раздался утренний перезвон. И сразу стало понятно: вот теперь все хорошо. (Понимаю, что эта деталь выглядит как дешевый литературный штамп, но что поделать — реальность порой куда эклектичней любой фантазии, а этот перезвон я до сих пор очень хорошо помню. Стоит отметить: я не крещеный и не православный).

Мы с мальчишкой дошли до какого-то круглосуточного ларька, я протянул ему денег: «Купи себе какой-то еды на день, пока до Иркутска доберемся». Через три минуты сияющий парень вернулся с сумкой, полной «сникерсов». На все. Я смотрел на него и с трудом удерживался от слез: игрушечный грузовик и сникерсы. Грузовик и сникерсы. Вот и все сокровища.

Вздохнув, я подошел к прилавку, попросил заварить пару дошираков (больше все равно ничего не было), копченого омуля, кока-колы и бутылку пива для себя. Вдруг он дернул меня за рукав. Я обернулся: он смотрел на меня круглыми глазами, в которых стояли слезы, рот кривился... «Не надо. Не пей. Не надо» (восемь).

И стоило бы написать, что тут-то я внезапно просветлился и навсегда бросил пить, но нет — реальность, как я говорил, имеет мало общего с литературой, а выпить после всех приключений этого утра мне было просто необходимо. Поэтому я просто сказал ему: «Не бойся. Я не напиваюсь. Просто сейчас охота пива», — и, к счастью, он поверил.

Потом мы сидели на какой-то прогалине в кустах около маленького костерка, ели доширак с омулем, я пил пиво, курил, а мальчишка фантазировал, как мы сейчас с ним поедем в Иркутск, а потом полетим вместе в Москву и отправимся путешествовать, и как мы будем дальше жить... Он назначил меня на роль старшего брата (девять), и все, что я мог — только молча слушать его, курить и скрипеть зубами. То, о чем он мечтал, было явно не в моей власти.

День наступил как-то незаметно, припекло солнце, на улицах появились люди, и мы отправились искать автовокзал. Около пристани к мальчишке бросилась какая-то тетка: «Мишка! Да куда ж ты, окаянный, делся! Мамка с ног сбилась вся, тебя ищет! Опять штоль к бабке намылился, ирод!» Мальчишка помрачнел и потянул с плеча куртку:
— Ну, я пошел...
— Оставь себе, на память.
— Не могу. Мамка заругает. Скажет, украл. Спасибо вам, — и как-то одномоментно исчез. Я стоял с курткой в руках и чувствовал себя полным, абсолютным идиотом. В голове крутились какие-то душеспасительные пафосные фразы типа «Все будет хорошо, ты только главное учись на пять», но говорить их было уже некому.

Махнув рукой, я взял еще пива и пошел на пристань. Катер на Порт Байкал отчаливал через десять минут.

Из порта я где-то с час бездумно топал по шпалам Кругобайкальской железки. В какой-то момент я спустился на берег, сел, привалившись спиной к коряге, и внезапно почувствовал: в радиусе часа ходьбы вокруг меня нет людей. Вообще. Совсем. Я разделся догола, зашел по колено в девятиградусную воду и резко сел на дно (опять же хочется написать: «и поплыл красивым кролем в сторону солнца», но фига с два — плавать в такой воде я не умею, и кролем тоже не умею). И меня попустило. И никто ни за кого меня не принимал, даже я сам. Меня просто не было. По сути своей, оставаясь один, я просто прекращаю быть, сливаюсь с окружающим миром и становлюсь его частицей — ветром в листьях, рябью на воде, камушками на дне, и никакого «я» больше нету. Но выносить такое ослепительное счастье долго я, увы, не могу. Вот и сейчас — встал, вышел на берег, отряхнулся, обсох. Пошел обратно.

На обратном пути в Листвянку мне довелось увидеть, как быстро, буквально за десять минут, на Байкал падает шторм. Только что жарило солнце, легкий ветерок гнал по воде рябь, и вдруг небо стремительно почернело, поднялась волна, а команда катера неприятно засуетилась. Стало ясно: пора уезжать.

На площади у пристани носились мальчишки. Там был и Мишка, он скакал, размахивая какой-то саблей из прутика, и рот его был измазан шоколадом. К счастью, меня он не заметил.

Закупившись копченым омулем, я вернулся в Иркутск. Наутро я был уже в аэропорту. Выглядел я как бич: единственная смена верхней одежды, в которой я улетал из Москвы на пять дней на Камчатку, за три с лишним недели перемещений по природе утратила свежесть. В одной руке у меня был огромный целлофановый пакет с соленой чавычой, завернутой в газеты (подарок с Камчатки), в другой — не меньший пакет с копченым омулем в пропитанной жиром оберточной бумаге. И это все пахло. Пахло душераздирающе.

В таком виде я меланхолично поднялся по трапу и повернул направо, в салон первого класса. Красивая стюардесса с застывшей улыбкой метнулась мне наперерез, преграждая дорогу: «Молодой человек, вы ошиблись!..» Я безразлично протянул посадочный талон, ее лицо вытянулось, она растерянно моргнула, но — к чести стюардесс «Аэрофлота» — взяла себя в руки за долю секунды. «Простите («сэр» было опущено). Проходите пожалуйста, вот ваш второй ряд, что вам принести?».

Я запихнул пакеты с рыбой на багажную полку, отправил туда же невероятно грязные куртку и рюкзак и устало попросил: «Коньяк. И, пожалуйста, не будите меня до Москвы, обедать я не буду».

В салоне первого класса этого борта «Аэрофлота» кресла стояли довольно интересно: первый ряд был развернут спинками вперед, второй же стоял как обычно. Пассажиры сидели лицом друг к другу. К моменту моего появления в салоне уже находились две карикатурно-архетипические пары: Депутат с Помощником и Бандит с Шестеркой. Они о чем-то негромко попарно переговаривались, но при моем появлении в салоне наступила мертвая тишина.

Усевшись у иллюминатора, я широко улыбнулся всем присутствующим, кивнул, забрал из рук стюардессы бокал с коньяком и, откинув спинку, уставился в иллюминатор. Сразу после взлета я уснул и проспал до самой Москвы, но каждый раз, просыпаясь, я чувствовал пристальный взгляд буравящих меня четырех пар глаз: «Кто он, черт возьми, такой, и почему летит первым классом». Десять.

Как я перестал(а) бояться. (9)

Когда мне было 18 лет, жизнь моя была насыщена разными безумствами столь плотно, что приходилось вести ежедневник. Пятого марта, перед отбытием в Москву, автостопом, конечно, я открыла страницу с планами и увидела прекрасное - "8 марта, 11:00. Прыгнуть с крыши." — Ок, — подумала я, — после трех ночей без сна я буду только рада.
Под утро вспомнила, что ровно по возвращению в Питер у нас с подругой, назовем ее С., назначен праздничный роупджампинг — прыжки с крыши на веревке, пара секунд свободного падения, ощущения непередаваемы.
В день икс и время че мы приехали в Рыбацкое, поднялись метров на 50 над уровнем асфальта, и встали ждать свою очередь. С. вызвалась прыгать первой. Долго стояла у бортика, никак не могла отпустить перила, немного ругалась с инструктором, и в итоге была пущена в полет "с отвеса" - система, при которой ты висишь над бездной, а инструктору надо только потянуть за веревку, чтобы карабин раскрылся, а ты — упал уже наконец.
Пришла моя очередь. Замерзшая, с трясущимися и немного подгибающимися (от холода, конечно, как вы могли подумать, что от страха) коленями, я подошла к барьеру, и попросила инструктора провернуть со мной тот же трюк. Он согласился без колебаний, и тут бы мне насторожиться, но, ах, как наивны бывают девочки в 18. На меня надели страховку, проверили все крепления, пристегнули карабином к основной веревке и самосбросу, и велели вывешиваться.
И вот она я, в 50 метрах от земли, под крышей старого ангара, вижу тонкие тросы и хлипкие карабины, понимаю, что если что...
"Если что" не заставило себя ждать. Инструктор наклонился ко мне, втянул носом воздух, открыл глаза пошире, казалось, даже немного побледнел, и воскликнул — "Самое главное забыл!". Я оцепенела. Я подумала про маму, подумала про мозги на асфальте, подумала про друзей... Кажется, прошла вечность, но больше ни о чем я подумать не успела, инструктор в секунду распрямился, улыбнулся, сказал "С восьмым марта поздравить забыл!", и дернул трос. Я летела, и думала, что бояться я перестала, похоже, навсегда.
  • pollak

- Не выгоняйте меня, пожалуйста (о причинах изучения французского языка)

Давно , еще в советские времена, в самом их конце, в одном большом городе одна моя знакомая ходила на курсы французского.В ее группе был один странный студент. Он дичился остальных, сидел всегда на задней парте, и, насколько она могла судить, не делал во французском ровно никаких успехов. Однако его каким то непонятным образом, несмотря на плохие оценки, дважды переводили в следующий семестр.

Потом она уехала в Москву и потеряла его из виду. Через несколько лет случайно столкнулась со своей преподавательницей французского. Они поболтали о том о сем и в числе прочего моя знакомая спросила - а помните такого странного, нелюдимого человека из нашей группы? И услышала в ответ историю, жуткую и прекрасную.

В том году во второй семестр всех перевели более менее автоматичемки. Но к его концу стало понятно что дяденька, мягко говоря ну совсем "не тянет". Перед экзаменами преподавательница попросила его остаться после занятий. Она очень мягко завела разговор,что он зря тратит время и деньги, что французский - это явно "не его". Дядька молчал и смотрел в пол. Тогда она спросила - ей просто стало интересно - зачем он, собственно говоря сюда приходит? Зачем ему язык, по работе? И тут он сказал:

- Вы знаете, я работаю в морге. Я крашу покойнков. Я их боюсь! Каждый раз я иду на работу и мне страшно. У меня нет жены и нет семьи.
Мне тяжело общаться с людьми, да и негде. Я пробовал пить, но мне это не помогает. А у вас на курсах так весело, такие все хорошие! Я знаю, что я не способный и ничего не могу выучить, у меня плохая память. Но тут я хоть смотрю на нормальные человеческие лица, слышу голоса, и у меня немного от сердца отлегает.


Тут он заплакал и сказал
- Не выгоняйте меня, пожалуйста!
И у нее не поднялась рука его отчислить.
  • Current Mood
    Мамлеев и Сорокин - сусальные реалисты
octopus
  • avgur

Московский словарь. Ночь


Долгая осенняя ночь. Огни реклам светят понапрасну – никого вокруг, и гул редкой машины разносится по всему городу. Проехала, и тишина. И лишь слышно, как ветер гоняет в парке сухую листву, да стук копыт отражается от стен домов. Все спят. Вот в этом девятиэтажном «столбике» спит Исаакян. Весь день он пек лаваш, пот заливал глаза, тело томилось от жара, а теперь уткнулся своим кривым армянским носом в спину жене и спит. И Кулиев тоже спит, но в доме через дорогу. Он торговал на рынке помидорами и перцем. Был там один неприятный момент, когда пара местных хамов пыталась обидеть Кулиева. Но не таков Кулиев! Что он, первый день в Москве, что ли? И вот спит. И Вдовиченко со своей бригадой спит. То есть, спит он со штукатуром Люсей в подвале дома на углу Б. Предтеченского и М. Трехгорного переулков, а бригада – в соседней комнате. Плохой выдался день: чего-то им там не подвезли, и работы не было. Когда ее нет, устаешь еще больше. А вот в том же доме молдаванин какой-то... Я еще и имени его не знаю – приехал в Москву три месяца назад и занялся извозом. Город чужой, а возит. Даже во сне руки дрожат. Я придерживаю поводья, чтоб не шуметь, не то проснется, бедняга, и будет мучиться. Кто там еще? Вот – новенькие, он и она. Спят, отвернувшись друг от друга. Она и хотела бы прижаться к нему всей своей длиной, но живот мешает – седьмой месяц, как-никак. Дураки, нашли куда сбегать от родителей из Саратова! Денег у него на месяц, а дальше что? Маленькие еще, сопят, ни о чем не думают... Ну, вот и «высотка» на Пресне, доцокал-таки... Здесь на семнадцатом этаже живет Толик Смирнов. Он с вечера начистил кремлевские звезды моющим средством «ферри», чтобы светили всем этим чуркам и хачикам, и теперь со спокойной совестью видит сны. Все, все спят. Только я один катаюсь по Москве на своей лошадке и страшно слезть: вдруг проснусь и исчезнет вся эта ненавидимая москвичами лимита. А вместе с ней и новые дома, и реклама, и товары в магазинах, и уборщицы, и прачки, и чернорабочие... И останутся, как двадцать лет назад, заплеванные тротуары и вечно прекрасные кремлевские звезды.

Начало здесь
  • pollak

Разница

Однажды я приехал в СПб со своей подругой, которая там родилась и выросла, но уже много лет как переехала в Москву - теперь она везла меня "показывать" свой город. На вечер мы купили билеты в филармонию. Если кто не знает - в питерской филармонии есть места "лицом к дирежеру". Для меня это было вновинку - в Москве нет ни одного зала с такими местами, и мы взли билеты именно туда. Придя минут за 5 мы обнружили что на наших местах кто-то сидит. Я
уже начал прокашливаться чтобы сказать "извините, это наши места" и даже уже нагнулся вперед, но тут мне сзади на плечо легла рука (как у Хичкока прямо) и потянула назад , резко, почти рывком. Я удивленно обернулся -это была рука моей подруги! Она поманила меня в сторону. Когда мы отошли на некоторое расстояние, чтобы те кто сидел на наших местах нас не услышали, она сказал
- Дорогой мой, тут тебе не Москва! У нас так не делают! Опоздал - ищи себе другое место.
И мы пошли по балкону искать другие места.

Интересна реакция людей на эту историю, когда я ее пересказывал.
Многие Питерцы отрицали потом, что у них есть такой обычай. Москвичи говорили стандартное - культурный город, не то что у нас.
(см. известный мульт про Масяню)
Знакомые немцы кивали - дескать все правильно, а что тут странного
Знакомая итальянка возмущалась - это же МОИ места! Почему я должна идти в другое место?Варварский обычай.

История была давно. Интересно, сохранилась ли эта традиция хоть в каком-то виде сейчас?
  • Current Music
    вальс Маскарад
rabbid
  • lepin

как я провел три дня лета

Самолет заходит на посадку в Мурманске - и высота уже считанные десятки метров, а под нами еще озера и лес. Сверху хочется назвать его тайгой, хотя на самом деле это - лесотундра. Но это потом разъяснили, а теперь, когда самолет уже почти на земле, а под нами - ни метра бетона, - становится чуть не по себе. Но нет, не страшно: вера в статистику, все будет хорошо. И правильно - вот и взлетная полоса началась, а дело было просто в том, что аэропорт спрятан среди сопок в 20 без малого километрах от Мурманска, и вокруг него сразу, без предупреждения и деликатности, - нетронутая колеей или плугом природа. Так далеко от 350-тысячного города - это потому, что ближе не нашлось достаточно большой плоской площадки - все сопки.
Выходим из самолета - встречает воздух, узнаваемо морской, хотя и без крымских запахов цветения. Воздух - что называется "суровый, но справедливый". В здании аэровокзала дальнейший тон впечатлений задает табличка: "Добро пожаловать в Мурманск - самый большой город в мире за полярным кругом". И тут же начинается дождь, нас везут длинной дорогой в полутьме. Тут, как и в Крыму, водители не торопятся включать фары, несмотря на сумерки и льющуюся воду.
Дальнейшее можно опустить (помянув только подтянутых моряков в форме, их коллег, шумно выпивающих в штатском, и некоторую общую собранность населения по сравнению со столичным). Вот пора и обратно, на самолет в Москву. Сначала - туристический долг. Заезжаем к "Алеше" - громадному рубленному памятнику советскому солдату с перфорированным стволом автомата за плечом и в плащ-палатке до земли. Он стоит на сопке, с которой видны весь город, порт, залив, Семеновское озеро. Кажется, что невысоко, и только вагончики в порту размером со спичечный коробок показывают, насколько это иллюзия. Панорама - почти красива, но скромнее, да и портовые сооружения не имеют отношения к эстетике. Тут же стоят зенитки, и среди небольших островков грунта прорастает скала - как облизана. Редкое место, где знаки прошедшей войны воспринимаются всерьез - и без пафоса, и без глумливости.
Обратный путь - мимо предприятий порта, вдоль залива в отливе (несколько метров обнажившихся камней - в мазуте), разбитая дорога, рассказ водителя, как тут все было раньше, и что осталось. Налоги-квоты-норвежцы-таможня-форель-треска-доки-апатит-судоремонтный завод, мост через залив, построенный на четверть. Тех, кто коммунистический плач по стране считает пафосным преувеличением, нужно сюда - посмотреть, почувствовать, что в последней большой войне мы таки проиграли.
Кстати, Мурман - слово из языка аборигенов, значит что-то вроде "берег моря". И еще Кольский полуостров - от слова Кола. Так называется река. Тоже что-то значит на языке аборигенов. К коке отношения не имеет.